На фестивале "2morrow/Завтра" в конкурсной программе показали "Хадевейх" (Hadewijch) Брюно Дюмона. Специально для KINOTE Инна Кушнарева написала текст об этом фильме.

Кадр из фильма "Хадевейх"

Со времен знаменитого Каннского фестиваля 1999-го года, на котором они разделили главные призы к полному недоумению широкой кинообщественности, Брюно Дюмон и братья Дарденн некоторым образом так и идут рядом. Так "Хадевейх" оказывается рядом с "Молчанием Лорны" (Le silence de Lorna). Помимо общего брессоновского происхождения, есть внешние поверхностные пересечения вроде схожего физического типа героинь (особенно в сценах, где они ню), катарсических объятий со случайным ближним или блужданий по похожему лесу. В отличие от предельно лишенной субъективности Лорны, Селина/Хадевейх, казалось бы, как положено истово верующей, гипер-субъективирована. Но у Дюмона и раньше все упиралось в непрозрачность телесного и гипотетический характер психологических мотиваций и «субъектности», которые с такой легкостью приписываются телам в кинематографе (см. подробнее текст Евгения Майзеля "Великий немой, или Кино без иллюзий"). Как например в сцене, где Селина заходит в храм и попадает на выступление барочного ансамбля. Исполняемая музыка, хоть и числится духовной, звучит очень по-светски, в глазах Селины стоят слезы и в то же время в ее лице есть что-то еще, какое-то еще выражение, с трудом поддающееся описанию. Что вынесла Селин из этой встречи: разочарование или временное облегчение томления духа? Неясно. Ее любовь к Христу носит подчеркнуто телесный характер. Она не только сама признается Насиру, что в отсутствие Бога «у нее болит все тело», в фильме есть великолепный кадр статуи Христа (той самой, к которой то и дело прибегает в монастыре) с до неприличия томным изгибом тела и поворотом головы. Селина похожа на героинь братьев Дарденн целокупной замкнутостью монады и не иссякающей энергией деятельности. И там, и там есть невидимый нам первоначальный импульс, запускающий героев, и дальше они уже неумолимо движутся по сюжету вопреки всем законам сохранения энергии, как заяц в рекламе батареек. У Селины, несмотря на внешнюю мягкость и простодушие, в поисках божественного такая же железная воля и целеустремленность, как у Лорны, работающей винтиком сложной социальной машины. И там, и там есть внеположенные героям институции, препятствующие этому неумолимому движению и перенаправляющие его. В "Молчании Лорны" это полиция и прочие структуры, надзирающие за мигрантами, в "Хадевейх" – монастырь, из которого изгоняют героиню. Отсюда и весь сюжетный поворот с исламским фундаментализмом, который в пересказе кажется грубо-популистским: дочка министра с ходу познакомилась в кафе с каким-то арабом и вот уже мчится по парижским улицам на угнанном мотоцикле. Дюмон как будто хватается в незнакомом Париже за привычные ориентиры – мотоцикл, девушка, двое стоят рядком, прислонившись к стене, и разговаривают, - как в Байо. На самом деле, араб – такая же запущенная неведомым импульсом монада, как Селина. В отличие от чужих ей отца и матери, каковых следует отнести туда же – к институциям. Вообще, если взглянуть на ампирную квартиру героини, покажется, что при всем внешнем реализме у Дюмона крайне странные представления о городе. Условный Париж, в котором смешивается символическая сверхроскошная квартира и реалистическое изображение спального района, заселенного арабами. Условный Ближний Восток, куда Насир везет Селину, чтобы представить доказательства правоты его веры и вины западной цивилизации. В данном случае эта условность не недостаток фильма, как это было во "Фландрии" (Flandres). Сила заложенного в героиню импульса такова, что не требует более веских и проработанных доказательств. Сама энергия движения разряжается фантазматическим взрывом, вырастающим из-под земли, посреди парижской улицы и заволакивающим экран дымом и гарью (очень страшная сцена).

Кадр из фильма "Хадевейх"

Но тут возникает финальный кунштюк: взрыв не остановил этот импульс. Селина снова в монастыре, и все та же незатухающая энергия ведет ее, как брессоновскую Мушетт, теперь уже к пруду, где ее перехватывает тот самый мелкий шабашник, который до этого неизвестно зачем время от времени попадал в объектив камеры. Персонаж привычной дюмоновской фактуры и в то же время загадочный. Такая же монада как Селина, только с иной скоростью движения. В схождения их траекторий и происходят вышеупомянутые объятия в диафрагму, разве что несколько подпорченные слишком прямолинейно наложенной «возвышенной» музыкой. Оговорюсь, что финал фильма неочевиден и допускает разные толкования (насчитывается до трех версий). Основное формальное новшество "Хадевейх" не в том, что здесь у Дюмона впервые появляется флэшбэк или фантазм, а именно в сознательно ослабленной сборке сюжетных элементов, почти как у Линча, поощряющих разные трактовки целого. Мне представляется, что последняя часть фильма не является флэшбэком или же фантазмом героини. Слова настоятельницы о том, что кое-кто хочет видеть Селину, которыми она прерывает ее молитву, и мелькнувшая в следующем кадре полиция указывают на то, что действие в финале происходит уже после парижского взрыва. Если уж пытаться все рационализировать, можно предположить, что Селина и Насир, например, были при взрыве запасной, а не основной подрывной группой. Тогда катарсис в финале фильма – это в буквальном смысле физическая разрядка, вызванная остановкой чисто физического импульса, проходящего через весь фильм, а не приращение смысла. Было ли это долгожданное проявление незримого бога, возможно, скрывающегося под личиной самого жалкого и убогого из смертных (вспомним "Жизнь Иисуса")? Или же этот сюжетный поворот так и остается в плане имманентности, то есть не выходит за границы этого, физического, мира? Это вопрос уже не только фильма "Хадевейх", а всего дюмоновского творчества. В данном случае если бы сюжет, пусть тот, который набросан выше, был проведен однозначно, хотя бы чуть-чуть сильнее «продавлен», было бы легко скатиться в пошлость (дрейеровская прямолинейность в свое время удалась только Карлосу Рейгадасу в "Безмолвном свете"). В фильме есть один знаменательный план: Селина и Насир в местечке Хадевейх стоят рядом, светит солнце и его луч падает на девушку, освещение интенсифицируется настолько, что Насир как будто оказывается в тени. Кажется, символика очевидна, но далее следуют сцены на Ближнем Востоке и взрыв в метро, так что столь физически отчетливое откровение скорее всего оказывается откровением ложным. Финальные объятья и сверхвыразительное и в то же время ничего не выражающее лицо монастырского плотника подвешивают производство однозначных смыслов.

Текст: Инна Кушнарева