Знаменитый французский режиссер — о свободе, российских актерах, национальных проблемах.

Среди звезд, приехавших на Петербургский кинофорум, режиссер Варнье, возможно, был нам ближе и интереснее других, поскольку он один из немногих решился снять кино про сложнейшую страницу истории — сталинские репрессии конца 40-х годов. Его фильм «Восток — Запад», сделанный совместно с Россией, Болгарией и Испанией, вошел в список не только наиболее значимых картин в его фильмографии, в которой «Индокитай» (снятый совместно с Вьетнамом и удостоенный «Оскара»), «Французская женщина» (совместно с британцами, награждена тремя призами Каннского фестиваля), но и любимых нашим зрителем.

Герои вашей новой картины «Финишная прямая» — легкоатлеты. Они находят в себе силы подняться после жизненных ударов, чтобы продолжать жить. Но, по сути, все ваши фильмы — о преодолении себя, обстоятельств, рамок системы.

• Я выбираю тему, которая меня волнует, погружаюсь в нее с головой. Как и эта история об ослепшем спортсмене. Однажды я увидел, как тренируются незрячие спортсмены, и эта, рутинная для них тренировка поразила меня. Мне важно рассказать историю о жизни людей. Любой человек может «упасть», но не каждый находит в себе силы подняться, в том числе и над самим собой. Когда история складывается, я делаю шаг в сторону, чтобы увидеть в целом: вырисовывается ли картина? Если бы я преподавал своим студентам философию, дал бы им задание написать реферат на тему: «Возможна ли свобода общества без самоосвобождения человека?» Понятие свободы шире любой системы, оно касается всего космоса человеческого существования.

И в качестве «практического материала» студенты использовали бы ваши картины. Но для нас вы эксперт по теме «Восток — Запад». Как эти отношения складываются и меняются сегодня?

• Окончание холодной войны коренным образом изменило мироустройство. Раньше все казалось более или менее ясным. Был капитализм и коммунизм. Противостояние сверхдер¬жав. За спиной СССР — входящие в СЭВ Куба, Северная Корея, Вьетнам, Ангола. И с другой стороны — «упитанные» страны НАТО. Казалось, эта пропасть навсегда, мы к ней привыкли. Окончание холодной войны, прекращение действия Варшавского договора побудило не только освобождение, но и спутанность мыслей. Прерогатива свободы — отстаивание собственной точки зрения. Но это же так тревожно и неудобно. А если «точки» нет? Ее же не нарисуешь на пустом месте. До разрушения Стены было выверенное, «причесанное» мнение по каждому значимому поводу. Как людей научили, так они и считали: это хорошо, а это плохо. С какого-то момента все системные «стартовые линии» были стерты. Человек оказался в новом пространстве наедине с собою.

Сразу после падения железного занавеса я был в Германии. Воочию видел, насколько были растеряны, подавлены восточные немцы. Ну да, все аплодировали обрушившейся, словно водопад на голову, свободе. Но скоро они начали скучать, сожалеть о жизни «до падения Стены». Мир перестал быть черно-белым, новые реалии оказались не столь заманчивыми, как представлялось «за Стеной». Мне говорил приятель: «У меня теперь и паспорт есть. Могу путешествовать куда хочу. Но куда я поеду, если денег нет?»

Проще сделать революцию экономическую, политическую, нежели перевернуть умы. Мозг человека — более сложная, тонкая организация, чем строение общества. Во всех этих выпавших из жестких систем странах возникла проблема разрыва поколений. В России разница между пятидесяти–шестидесятилетними и двадцати–двадцатипятилетними — чудовищная, непреодолимая. В какой-то миг все они увидели мир другим. Молодые сказали: «О`кей», так даже удобней. У них «быстрый» менталитет. Политика и экономика свободы меняли мир вокруг со скоростью света. Молодые приняли распад СССР с воодушевлением и любопытством. У старших на месте вырванного «зуба» системы возникли раны неразрешаемых проблем, в том числе и внутри себя.

Однажды я брал интервью у германской спортсменки и ее матери, которая прожила всю жизнь в ГДР. Я спросил ее, неужели она хотела бы снова жить в социализме? И услышал: «Представьте. Вы живете в своем доме, со своими бедами и радостями, с семьей, устоявшимися отношением с соседями и недругами. И вдруг звонок, к вам вламываются чужие люди. Говорят: «Извините, всю жизнь вы жили неправильно. Думали не так, делали всё не так, общались не с теми, даже книги читали неправильные. И работа ваша никому не нужна. И вы сами. С сегодняшнего дня всё будет иначе».

Судя по статистике, в России огромный пласт людей не сумел пережить этот корневой излом.

• Конечно, человеку трудно смириться с утратой основополагающих ценностей, перечеркиванием прошлого, установкой новой коммерческой системы координат. Это как внезапное переключение светофора. Теперь «красный» сигнал означает — «идите»? Но это опасно для жизни.

И Франция, и Россия сегодня сталкиваются с проблемами эмиграции. Как, не впадая в ксенофобию, защитить себя от варварства, потери национальной самоидентификации?

• Есть магическое слово «интеграция», когда отдельные части сливаются в общность, возникает «согласованность», взаимодействие. Правда, признаемся, сегодня эти механизмы разлажены. Нужно, чтобы в обществе сменилось несколько поколений.

Я люблю наблюдать за людьми. В колледже, в котором преподаю, в метро. Вижу много молодых людей с другим цветом кожи. Совсем шоколадные нилоты, масаи, более светлокожие представители Экваториальной Африки. Но говорят они уже совершенно без акцента. Владеют тем же молодежным сленгом. Это уже дети родителей-эмигрантов. Конечно, всё не просто. Есть проблема безработицы. Множество нерешенных социальных вопросов. Но только смельчаки отваживаются на столь глобальные путешествия через континент. Решаются изменить свою жизнь, жертвуя многими связями.

Порой это просто шанс выжить, спастись от голода.

• Конечно, бегут от бедности, отсутствия работы. Да ведь и во Франции они зарабатывают немного. При этом большую часть зарплаты или стипендии посылают близким, родителям. Часто решение отправить юношу работать или учиться во Франции принимается советом старейшин селения. Они голосуют: «Поедет именно этот молодой человек. Он достоин». И вот что любопытно. Когда они уезжают из дома, никто им не рассказывает о трудностях, с которыми они столкнутся. О том, что вид на жительство выдается с жуткими проволочками, что статус беженца практически не работает, да и работу найти непросто. И к эмигрантам относятся всё нетерпимей. При этом стереотип Франции как страны обетованной — удивительно силен.

Как избежать столкновений с эмигрантами?

• Главное, не давать образовываться внутри больших и малых городов отдельных гетто, независимых, закрытых коммун, которые культивируют чувство особенности, ментальной удаленности от общества. У нас и у вас свои проблемы, в том числе и в отношениях с эмигрантами, и история вопроса своя. Еще русские цари пытались сломить сопротивление горцев. Чечня входит в РФ, но проблемы, укорененные в прошлом, не решить подписанием договора. Это долгая история. Но если эти узлы не развязывать, проблемы придут сами и постучатся в ваши двери.

Не кажется ли вам, что кинематограф, как инструмент воздействия на общество, больше не работает?

• Сам думаю над этим вопросом. Сегодня выходит такое количество боевиков, поверхностных фильмов. Кино превратилось в веселящий газ. Экран заполнили идиотские комедии. Без посыла, честного разговора со зрителем, внутреннего наполнения. Всё это мыльные пузыри, форма без содержания.

И тут давайте вернемся к вопросу о свободе. Вы же понимаете, что режиссер сегодня снимает не то, что хочет. Мы все регламентированы. Снимаем прежде всего то, что готовы запустить компании, продюсеры. Продюсеры полностью «подкладываются» под зрительский вкус. А публика хочет веселиться. Поэтому вы идете на киносеанс, потом через час забываете, где были и что смотрели.

В фильме «Восток — Запад» вы работали с российскими актерами Олегом Меньшиковым, Сергеем Бодровым-младшим, Татьяной Догилевой. Почувствовали ли вы разницу в «школах»?

• Для меня важна не национальность актера, а масштаб личности. Поэтому разница между двумя французскими актерами может быть большей, чем разница между французским лицедеем и русским. Я работаю с британцами, русскими, французами, итальянцами. Должен сказать, что актеры — отдельная страна со своими границами, языком, темпераментом, чертами характера. Причем страна закрытая. Но у меня туда есть многолетняя виза. А если серьезно, я бы сказал, что многое роднит британскую и русскую актер¬ские школы: более серьезный подход к процессу съемок, чем у французов, в бэкграунде — театральные традиции, «консерваторское» понимание профессии.

Но Сергей Бодров, если и заканчивал «консерватории», то в области изобразительного искусства.

• Меня привлекало прежде всего его личное своеобразие. Плюс природа: его любила камера. Есть слово «киногеничность». В применении к Бодрову я бы эти слога разделил: «кинематографическая гениальность». Этому не научить в консерватории.

Он был искусствоведом, вы по первому образованию филолог. Вам было о чем поговорить.

• О да, конечно. Но вы же знаете безумие нашей профессии. Мы говорили исключительно о кино.

Лариса Малюкова, «Новая газета»