Одной из главных проблем, которые сегодня встают перед киносообществом— подготовка профессиональных кадров. Надо ли менять всю систему как устаревшую или можно ограничиться частными изменениями? О том, что происходит во ВГИКе, пора ли реформировать образование и зачем надо возрождать Госкино, обозревателю «МН» Алене Солнцевой рассказал кинорежиссер и педагог Владимир ХОТИНЕНКО.

Владимир Иванович, сейчас, обсуждая кинообразование, его, скажем так, не хвалят. Вы как-никак заведуете кафедрой режиссуры ВГИКа, ведете режиссерские мастерские во ВГИКе и на Высших курсах. То есть с вас можно спросить. Что не так? Нужна ли альтернативная система?

• Я убежден, что у нас есть академическая система, которая, конечно, нуждается в совершенствовании... Вообще самая болевая проблема, о которой в основном все говорят, это, конечно, сценарная. У нас провал образовался в этом секторе. Режиссеров мы наберем, но нет материала. Во ВГИКе заведует кафедрой Юрий Арабов — не самый последний человек в своей профессии. Мы с ним пытаемся по-новому подойти. Начинаем в начале обучения формировать группы драматургов и режиссеров, чтоб они знали друг друга.

А как вам кажется, почему наша литературоцентричная страна дошла до того, что некому написать связную историю? Может быть, причина в спросе?

• Ну, с литературой у нас тоже кое-что случилось. Ведь если в стране литературным трудом могут жить человек пять... Писатели — живые люди, они как-то должны зарабатывать? Вот появляется дарование на сценарном отделении, тут же возникает телевидение, впрягает в сериалы — и поехало...

То есть сложившаяся система убивает литературные таланты?

• Почему убивает, она дает жить человеку.

Да, человека — обогащает. Убивает талант.

• Талант порой — да. Но есть еще причина. У наших сценаристов как раз была сильна литературная традиция. Я со многими работал, все писали по вдохновению. Никогда это не носило характер производства. А у тех же американцев — столетняя традиция профессионального писания, они могут привлечь специалиста по диалогам, специалиста по гэгам, по сюжетам. Сейчас — жесткое время, и нужны методики, в том числе написания сценария.

Вы согласны, что нужно кардинально менять методику обучения?

• Да, но это непросто. Потому что ВГИК— это все-таки академическая школа, традиции которой надо беречь. Вот если бы мы сейчас от классического балета отказались бы, все побежали бы в авангард, ничего хорошего не получилось бы. Так и ВГИК. Я не против других проявлений. Унас, знаете, сколько разных школ, факультетов киношных в стране?

Нет, не знаю.

• Их 51, кроме ВГИКа. Поэтому когда на каком-то совещании говорят, что надо увеличивать число школ, я думаю, а где брать людей, которые будут учить?

Значит, потребность есть у людей учиться? Это же, как правило, платное образование.

• Да, у нас большой конкурс. Абитуриентов бывает человек по 400. Я же могу набрать на бюджетный около десяти. Да и тех, куда потом девать? С одной стороны, их нужно учить высокому искусству, но мы-то знаем, что большинству достаточно профессиональных навыков, чтобы просто потом нашли работу. И не буду я морочить никому голову. Моя задача не воспитывать безработных.

На Высшие курсы приходят люди, уже получившие образование, а во ВГИК вы вынуждены брать школьников...

• Вот ключевая проблема. Если ее разрешить, ситуация изменилась бы. На сценарный, на режиссерский сегодня невозможно принять человека, если у него уже есть образование, то есть на бесплатное обучение, а на платное далеко не у всех есть деньги. Вот если бы это преодолеть на законодательном уровне! Вопрос элементарный. Надо сделать исключение для творческих вузов. Мы посчитали, что таких мест — около 150. Неужели в нашей огромной стране, с ее нефтяными вышками, нельзя сделать исключение для 150 человек?

А почему нельзя? Министерство образования запрещает?

• Нет, нет. Это ж на уровне Думы решаться должно.

Ивлиев, наверное,— «за».

• Ивлиев — «за», мы с ним беседовали. Но почему-то много лет вопрос, который внешне выглядит пустяковым, не могут решить. И письма пишутся, и делаются невероятные усилия, но ничего не происходит. Раньше немыслимо было, чтоб во ВГИК после школы приняли! По пальцам можно пересчитать, кто попал на режиссуру после школы. А сейчас мы вынуждены набирать тех, кто найдет деньги— довольно приличные. Вот это реальная проблема.

Сколько лет вы уже преподаете?

• Первый набор у меня был, когда я снимал «Мусульманина». Значит — 15 лет.

За это время студенты сильно изменились?

• Конечно. Я застал еще остатки образования. Мы все-таки селекцию-то проводим, но если брать массу, то впечатление ужасающее. Деградация безусловная. Потом ЕГЭ — для творческих вузов это катастрофа. Нам приходится бороться с ним, иначе мы наберем тех, кто к нашей профессии не имеет никакого отношения! Человек, может быть, в школе учился не очень, но талантлив в актерской профессии...

Хорошо, но какие они сегодня, молодые?

• Они, к сожалению, сегодня слишком адекватны времени. У них свободы мало. Я не имею в виду: снимай, что хочешь. Этой свободы у нас выше крыши. Но существуют какие-то предохранители, которые не всегда удается вытащить. Мы им говорим: делайте сейчас все, что хотите! Ошибайтесь! Ошибайтесь! Я повторяю это как заклинание. Но сделайте что-нибудь этакое, не стариковское. Мы готовы вам прощать ошибки, а не банальности.

Если бы не было этих законов, вы бы других брали? Более взрослых, зрелых?

• Я разных стараюсь брать. Молодых тоже обязательно. Потому что кино — молодое дело. Современное. Требует энергетики. Сейчас и само кино поменялось, и публика. Нужно настоящее молодежное кино. С их ошибками, их идеями.

А они есть, идеи-то? Что можно вытащить из этих молодых, вялых и необразованных?

• Вы пришли бы ко мне на занятия как-нибудь. Увидели, что они не вялые. Знаете, как самую главную ошибку можно совершить? Взять и найти стрелочника. Вот сейчас занялись образованием. А я в ответ скажу— вы нам в школе подготовьте людей! Или в семье. Но ведь, самое главное, это то, чем мы живем. Сейчас и за рубежом идей мало. Нет общих идей! Есть разные индивидуальные, есть исследования человеческих проявлений. Но совершенно нет идей жизни! Потому что все, в конечном счете сводится к тому, что весь мир — бардак, все люди — б...и. Все, точка! Ичто? Любовь уходит, человек уходит из кино. А ведь человек — прекрасное создание, вот в чем фокус! Если это не держать, то мир исчезнет.

Вы ведь начинали как режиссер авторского кино. «Зеркало для героя»...

• А что такое авторское?

На мой взгляд, в таком кино автор ищет форму для выражения собственной картины мира. Жанровое кино ориентируется на то, чтобы быть понятным зрителям. Жанровое кино снято по уже открытым законам. В то время как авторское кино снимается по законам, которых мы еще не знаем.

• Давайте я попробую внести ясность в этот вопрос. Поскольку он в последнее время стал популярным. Кино — это волшебство, которое началось для меня, когда я посмотрел «Человек-амфибия». К кассам невозможно было пробиться. Но у меня брат был взрослый, и он меня буквально забросил туда, и я билетики эти синенькие достал. И вот этот трепет, это волшебство, для меня таким до сих пор и осталось.

Волшебство, рождающееся в зале, которое ощущает зритель?

• Василий Макарыч, мой любимый режиссер, ходил в зал, смотрел, за публикой, и когда на его фильмах (вот «Печки-лавочки»— потрясающий фильм, потрясающий!) люди уходили из зала, его травмировало жутко. И он снял «Калину красную». Авторское ли это кино? Там главное — сам Шукшин. А больше там и нет ничего — плохое изображение, смешные сцены малины, наивно. Но тем не менее эффект был сногсшибательный. Надо попасть в точку. Нужно, чтобы было что-то, не всегда социально значимое, не всегда связанное с мастерством даже. И происходит чудо соединения.

Я снимал то, что мне всегда хотелось снимать. Это я могу сказать определенно, что бы там ни говорили, ни думали, ни писали. У меня был замечательный, с мой точки зрения, фильм «Рой». Я его снял в 1991 году, когда развалилось все. Его практически никто не увидел. Сложная-сложная работа, с замечательными ролями, с болью, если угодно, даже с пророчеством, что с нами будет, что и произошло все. И его никто не увидел.

Распался Союз, и фильм бухнул в эту пропасть времени. И не только для меня, весь прокат обрушился. Потом у меня был «Мусульманин».

Это все видели.

• Его, наверное, критики еще относят к авторскому кино.

Все изменилось со «Страстного бульвара», который вдруг, я подчеркиваю слово «вдруг», вызвал такой шквал критики! Почему — понять не могу. Не могу! Не вижу никаких причин. Эта картина была важной для того периода, когда падали, рушились кумиры. Но его обругали безобразно, без попытки анализировать, нелепо. И вот еще прокат обрушившийся. Никому ничего не нужно. Мне показалось интересным поработать с телевидением, все-таки аудиторию получить. «Делай, что хочешь, только чтоб зал не был пустой» — эти слова принадлежат Шукшину. Мне важно, чтобы был диалог. Важно не потерять вот волшебное ощущение от кино. Но вот что важно — режиссер хочет или не хочет, все равно делает всегда свою картину, что бы он ни снимал.

А как же этому можно научить?

• Научить этому нельзя. 50% успеха приходится на момент вступительных экзаменов. Но сейчас трудно набрать ребят, которые бы интересовались жанровым кино. Потому что все хотят быть Тарковскими. То пренебрежение, которое в последнее время образовалось у критики к жанровому кино, и пестование кино элитарного начинает сказываться на молодых. Они же наивны еще. Я, считайте это красивыми словами, все-таки забочусь о кинопроцессе. Потому что убежден, что если исчезнет киноиндустрия, которая состоит как раз из жанровых, зрительских картин, — не будет вообще никакого кино. Поэтому я набираю разных. А дальше я их практически учу разговаривать.

То есть вы учите ремеслу в первую очередь.

• Профессии. Потому что слово «ремесло» у нас не в чести. А слово — хорошее.

Вы со студентами работаете вместе с Владимиром Фенченко? Вы с ним соавторы, можно так сказать?

• Да. Конечно.

И методика у вас одна?

• Методика видоизменяется потихоньку. Нет жесточайших канонов. Главное, что студенты с первого дня начинают говорить. Наша задача научить их говорить языком кино. Они с первого дня снимают. Маленькие натюрморты. Портреты. Я им показываю фильмы. При малейшей возможности я приглашаю известных режиссеров. То есть у них широкий спектр. От них совершенно не требуется любить мое кино, чтобы учиться на режиссерском. Попадаются, конечно, ребята, которые близки по духу. Но я обязательно беру на курс человека, который меня раздражает. Обязательно! Иначе потеряется картина мира.

У вас очень эффективное производство, ваших выпускников много на всех фестивалях. Снимают много?

• Три картины студент обязан сделать Первая, еще без диалогов, — на десять минут. Потом курсовая, потом — диплом.

Как вы успеваете? Ведь вы много снимаете!

• Успеваю, и более того, это часть методики. Потому что они ко мне обязательно приходят на площадку. Площадка — это вообще лучшая школа, что бы и по какой методе мы ни обучали.

Сейчас большая часть нового поколения режиссеров — Звягинцев, Хлебников, Попогребский, Сигарев — вообще не училась режиссуре нигде!

• Мировое кино знает такие исключения из правил. В частности, французскую новую волну. Но ведь это ничего не решает, если мы говорим о кинопроцессе. О киноиндустрии. Стихийное образование никогда не решит проблему индустрии. Вы все-таки перечисляете людей, которые у нас занимаются, что называется, артхаусом. Самовыражение может быть даже не очень профессиональным. Если человек яркий, ему есть что сказать, техника не имеет значения. Но это не индустрия. Это кино как способ проявления личности. А меня же как преподавателя интересует кинопроцесс. Индустрия должна создаваться профессиональными людьми, только тогда это реально. Да, можно выхватывать любителей, но это будут отдельные успехи. У нас ведь международные успехи есть...

Слабоватые международные успехи-то.

• Но все равно они есть. А процесса-то нет, кино-то нет! Меня это беспокоит.

Если бы вы могли, что бы вы изменили? Вот вам сказали, вы — министр, главный в кино, что бы вы изменили?

• Как бы наивно ваша предпосылка ни выглядела, я отнесусь к ней серьезно.

Первое — ввел бы закон, который разрешал бы бесплатно получать второе образование не только в кино, но и в других творческих сферах. Это раз.

Я ввел бы кино в школе как предмет. Потому что мы потеряли зрителя, кино так или иначе все равно развивается, а умеющих его смотреть стало мало. Причем формы могут быть разными— для школ и для интернет-аудитории. Нужна программа для зрителя. Мне кажется, чрезвычайно важно.

Я бы на какой-то период увеличил количество дебютов. У меня есть такая теория, она может быть ошибочна. Потеря интереса в нашем отечественном кино надвигается и идет, как пожар уже. Есть такой способ тушения огня— пустить встречный вал. Надо запустить большое количество — много больше. чем сейчас — дебютов. Чтобы молодые говорили с ровесниками на одном языке. Чтобы они начали общаться. Чтобы вот эта аудитория, интернетная, была вовлечена. И так погасить огонь, пожирающий наш прокат.

Ну и я бы возродил Госкино. Понимаете, сейчас существует такая сложная система, хотя она вроде выглядит объективной. На самом деле она громоздкая и малоконтролируемая.

То есть Госкино как продюсирующий, финансирующий и контролирующий фактор?

• Да, государственный для того, что финансируется государством! Потому что к Ермашу (председатель Госкино.— «МН») по-разному можно было относиться. Но Ермаш был в тех невероятно сложных условиях продюсером.

Кто возглавит сегодня Госкино ваше?

• Это мы сразу оказываемся в России.

Это же проблема! Никто ни с кем не здоровается.

• Часто самые хорошие идеи упираются в невероятно простые, прозаические до безобразия вещи. Но ведь это в одночасье не создается. Даже если я буду министром. Но я бы попробовал.

Я ведь работал с разными продюсерами и понимаю, что с ними могу входить в конфликт. Но в общем и целом, продюсер все это затеял, или принял мою идею, не суть. Без него ничего бы не получилось. Должен быть человек, который за все отвечает. Их может быть два, три. Но нужно, чтобы кто-то этим конкретно занимался.

Вам кажется, что нужно, чтобы кто-то занимался всей государственной политикой в области кинематографии. Да?

• Да. Но это не один человек, естественно. Это целый аппарат нужен. Редакционный аппарат. Прежде, в советское время, было, может быть, сложно, когда проходили бесконечные фильтры цензурные... Но в фильтрах очищался напиток.

Вы говорите это не как чиновник, а как действующий режиссер, готовый редактуре подвергаться?

• Абсолютно. Вопросов нет. Потому что я так или иначе все равно работаю с редактором Но нужна система. В Голливуде она есть. Нужно, чтобы кто-то решал: а давайте это, а давайте то! Давайте в этом направлении, давайте в том! А сейчас все размазано и непонятно, кто решает. Непонятно, у кого спросить. Вот поэтому я бы Госкино восстановил. Карен Шахназаров этой же точки зрения придерживается. Я ж и при советской системе работал, и перед и после перестройки, и сейчас снимаю. Есть, с чем сравнивать. Очень сильно не хватает редакционного аппарата!

У меня как у преподавателя кроме моих ощущений еще есть связь с реальностью, которая вот завтра наступит.

И в это, конечно, никто не поверит, но для меня главное — забота о кинопроцессе. Для меня это важнейший пункт во всей этой моей программе. Потому что хочется вокруг себя видеть жизнь.

Владимир Хотиненко родился 20 января 1952 года в Славгороде Алтайского края. Закончил архитектурный институт, работал художником-постановщиком на Свердловской киностудии. Однажды познакомился с Никитой Михалковым, после чего поступил в его мастерскую на Высшие курсы сценаристов и режиссеров. Снял фильмы: «Зеркало для героя» (1987), «Макаров» (1993), «Мусульманин» (1995), «72метра» (2003), «Поп» (2009). Сериалы: «Гибель империи», «Достоевский».

Алена Солнцева, «Московские новости»