В серии «Кинотексты» издательства «Новое литературное обозрение» вышла новая книга о великом советском режиссере. KINOTE публикует рецензию Игоря Гулина.

Обложка книги

«Кино, власть, женщины» — третья книга киноведа Владимира Забродина о Сергее Эйзенштейне. В предисловии автор объявляет ее завершением своей эйзенштейновской трилогии. Ход на первый взгляд немного странный: первые две книги были довольно специальными исследованиями — одна посвящена ученичеству Эйзенштейна у Всеволода Мейерхольда, вторая — его ранним театральным экспериментам. И то, и другое — вопросы становления гения, интересные специалистам или очень преданным поклонникам. «Кино, власть, женщины» уже самим названием, почти бульварным, намекает на внимание более широкого читателя.

Название это не то чтобы обманчивое, но слегка дезориентирующее. Тут правда есть власть — к примеру, истории о том, как Эйзенштейну приходилось вырезать из фильмов кадры с Троцким. Хорошо представлены и женщины — например, письма молодому Эйзенштейну несчастно влюбленной в него актрисы Агнии Касаткиной и менее душераздирающие, но еще более печальные предсмертные письма к нему Елизаветы Телешевой. Однако подсказываемой названием скандальности, «тайной жизни» режиссера нет. Книга Забродина — научное собрание немного разрозненных очерков и архивных находок. Она лишь слегка приправлена вполне интеллигентным интересом к клубничке. И то он почти теряется за удивительным пиететом автора к своему герою. Вплоть до того, что киновед готов без тени иронии рассуждать о перемене в письмах юного Сергея Михайловича матери подписи «Рорик» на «Котик», а той — в свою очередь на «Пупсик».

Это слегка комическое во вроде бы научной книге утрированно-личное отношение к герою — очень понятная вещь. Эйзенштейн — один из самых харизматических персонажей советской культуры. Особенно это видно на фоне его великих соратников по революционному авангарду. Малевич, Маяковский, Родченко — люди все довольно неприятные. Старорежимное человеческое обаяние попросту не входило в их систему ценностей. С Эйзенштейном — совсем по-другому. Прочтя любое мемуарное свидетельство, к нему, помимо очевидного восхищения, проникаешься непреодолимой симпатией, даже зная о том, что режиссер был далеко не ангел. И книжка Забродина — в первую очередь, для тех, кто этим личным интересом уже хоть немного заражен.

Самое замечательное в ней — уже упоминавшиеся письма Эйзенштейна к матери, с восьмилетнего возраста до окончания школы (родители будущего режиссера развелись, Эйзенштейн с отцом остались в Риге, а мать уехала в Петербург и общалась с сыном по переписке). В них — пронзительно-отстраненная, очень церемонная нежность («Целую крепко крепко, Твой Тебя истинно любящий Котик»). И еще — странная детская язвительность, удивление перед общепринятостью вещей (школьных предметов, домашних и государственных обычаев), их безосновательной основательностью. «Котик» помещает самые невинные вещи в кавычки, будто удивляясь, что все вокруг воспринимают их всерьез. Отсюда, кажется, тянется ниточка к тому грандиозному переворачиванию вверх тормашками всех старых вещей и понятий, на котором основаны его революционные фильмы.

Вообще катастрофическая игривость — кажется чуть ли не главной чертой режиссера. Из напечатанной Забродиным переписки его с матерью, женщинами, товарищами по кинематографу, из мемуаров и его статей возникает ощущение, будто бы Эйзенштейн умел почти не принимать мир в сердце, создавать с ним принципиально игровые отношения в самых болезненных ситуациях. Так почти кэрроловский каламбурный уют был главным, что Эйзенштейн нашел для себя в революции.

Некоторыми усилиями ему удалось превратить в игру и сталинские 30-е. Забродин приводит наброски доклада Эйзенштейна, написанного после отстранения начальника управления кинопромышленности Бориса Шумяцкого. В нем Эйзенштейн пробует на вкус язык проработок, который против режиссера еще недавно активно использовал собственно Шумяцкий. Последний был, по-видимому, человеком довольно отвратительным, но Эйзенштейн бьет давнего врага его же оружием с чересчур явным удовольствием, выступая в новом для себя жанре.

Единственная зоной серьезности для Эйзенштейна была его работа в кино. Как ни странно звучит это при разговоре о создателе великих фильмов, прославляющих революцию и советский строй, — возможно, во всей русской культуре XX века не было человека, настолько безраздельно влюбленного в чистое искусство, в сам процесс создания шедевров — без оглядки на идеологию, чувства и другие внешние факторы. Эйзенштейн был очарован собственной творческой мощью до такой степени, что все остальное для него существовало лишь в самом призрачном свете.

И здесь главный обман в названии книги Забродина: страстью для его героя, кажется, было только кино. И женщины, и власть, и история оставались иногда приятными, иногда досадными элементами творческой обстановки.

Текст: Игорь Гулин