В конкурсе Берлинского кинофестиваля показывают российский фильм «В субботу». Перед премьерой мы беседуем с автором сценария и режиссером картины Александром Миндадзе.

Вы постоянно обращаетесь к экстремальным ситуациям. «Армавир», «Остановился поезд», «Отрыв» связаны с катастрофой: гибель судна, крушение поезда, падение самолета. И вот «В субботу» — о том, что произошло в день Чернобыля. Почему вы так привязаны к «катастрофическим» сюжетам?

• Экстрим — наше обычное состояние. Необязательно внешний — экстрим может быть и внутри нас. Как жить, как спастись в окружающем мире — эти вопросы для нас всегда актуальны. Вот и здесь меня интересует прежде всего человеческий «Чернобыль». И мысли такой не было — снять блокбастер о Чернобыле или исследовать, кто и в чем там был виноват. Об этом, наверное, когда-нибудь снимут фильм, но он будет другим. Меня же всегда интересовала пограничная ситуация в душе человека.

Одна из начальных сцен: люди не могут поверить, что такая беда возможна — реактор «безаварийный»! Ключевая фраза: «Такого быть не может!» Мы часто не в силах охватить умом масштаб случившегося. И зритель, идя на фильм о Чернобыле, ждет рассказа о катастрофе, перевернувшей мир. Не боитесь обмануть эти ожидания?

• Да, сюжет сразу уходит в сторону от взорвавшегося реактора — в жизнь героя картины, молодого партийного инструктора. В жизнь его девушки. В то, как сложится эта жизнь в условиях катастрофы. Но это уже вопрос чуткости зрителя — идти за авторами или ждать того, чего авторы не имели в виду. На экране все сделано, чтобы повести его за собой: после первой, бытовой сцены пойдет совсем другая стилистика.

Пойдет рассказ уже не только о времени Чернобыля. Как я понял, он в такой же степени относится и к нашему перманентному состоянию, к нашему сегодня.

• Состояние можно охарактеризовать так: смерть уже пришла, а жизнь еще не знает об этом. И расцветает эта жизнь в свои последние минуты особенно ярким цветом — он гипнотизирует, не отпускает героя. Смешные и глупые мелочи жизни наподобие сломанного каблука у его девушки могут круто менять всю дальнейшую судьбу. И оба вместо вокзала окажутся в ресторане. А так как герой — бывший барабанщик, то он станет выручать друга-лабуха, они будут зарабатывать уже ненужные деньги, а потом станут «дезактивировать» полученную дозу радиации красным вином... И эти смешные обстоятельства жизни оказываются очень сильными путами — по-своему даже спасительными. Такой парафраз нашей жизни, слепок с привычного нам характера: ты хочешь одного, а получается другое. Возможно, обратное, но тем, возможно, и ценное.

Почти все ваши фильмы, включая те, что сделаны в тандеме с Вадимом Абдрашитовым, формально можно отнести к жанру катастроф. Но если в американских картинах этого жанра всегда найдется сильный герой, который всех выведет к спасению, то у вас люди словно забывают об опасности, предаются тому, что привычнее и легче. Это такая национальная черта?

• Скажем мягче: национальная склонность. Такая у нас история: мы многое пережили. Весь ХХ век был временем трагических переживаний, и наш генотип неизбежно приспосабливается к таким условиям. В плохом мы ищем хорошее. В прощании находим праздник, находим радость жизни там, где, кажется, и трава расти уже не может. Разумеется, это выковано нашей историей и связано с нашим характером — более сложным, менее трафаретным и поэтому более творчески интересным. Он менее победителен, чем стандартный характер американского кино, и, по-моему, очень хорошо, что мы не следуем голливудским образцам. Хотя в США делают и другие фильмы, более нам созвучные...

В советском кино сильный герой тоже культивировался, как и вера в то, что он может победить трагические обстоятельства. То, что у нас называли соцреализмом, на самом деле голливудский метод «позитивного примера».

• Конечно, и были в этом смысле очень хорошие фильмы уровня «Коммуниста» Юлия Райзмана. Но удач на этом пути все-таки немного.

В какой-то степени стилистика вашего фильма напоминает методы датской «Догмы»: ручная камера, отсутствие специально поставленного света и фоновой «атмосферной» музыки. Это осознанно?

• Выбор стиля, естественно, обдуманный, но снято, по-моему, вполне консервативно. Разумный консерватизм, который исходит из замысла. Когда я пытался представить себе эти сцены, снятые со штатива, то понимал, что все рассыпается. Поэтому все сцены сняты выдающимся румынским оператором Олегом Муту с рук, причем камера идет или бежит наравне с персонажем, никогда его не опережая. То есть зритель с героем постоянно в контакте.

Где снималась картина?

• Нам нужно было показать Припять такой, какой она была до взрыва. Мы нашли два похожих города, один в Донецкой, другой в Запорожской области, и снимали, борясь с современной рекламой на стенах, чтобы было похоже на Припять 1986 года — чистенький, культурный, полный молодежи город.

То, как сняты останки аварийной станции и дымящийся реактор, — один из самых впечатляющих моментов фильма. Компьютерные дорисовки?

• Там нет ни одной дорисовки на пустом месте: нужно было избежать ощущения компьютерной графики. Мы всегда «привязывали» будущие спецэффекты к реально снятым деталям пейзажа: кусок стены, который потом будет дорисован, конструкция, балка... На Украине мы искали ТЭЦ, которую можно было бы «достроить», «декорировать» под АЭС: их по понятным причинам снимать нельзя.

В подборе актеров вы ориентировались на типажи того времени?

• Одна из задач нашей экспедиции на Украину — искать лица. Там они выразительнее: менее «столичны» и ближе к 80-м. Лица с той поры очень изменились, особенно в городах: человек общества потребления выглядит иначе. Поэтому исполнителей второго плана мы искали среди артистов маленьких театров, иногда даже среди прохожих.

Как подбирались актеры на главные роли?

• Мне было важно, чтобы Антон Шагин не напоминал о хорошем фильме «Стиляги», и я старался сначала разрушить этот сложившийся в памяти образ, а потом создать образ заново. Он человек очень одаренный, и мне показалось, что я его почувствовал: парень из Брянской области, попавший в столицу. То есть он знал о «глубинке» больше, чем успел выразить на экране, и мне оставалось только попросить его, как он сам выражается, «нажать на нужные кнопки». Я ему объяснил, что его герой — не сегодняшний «козлик-бодрячок» с обложки, а провинциальный, в меру спившийся парень, с больной печенью, ему тяжело бежать. Молодой, но уже состарившийся человек. Он хочет сделать партийную карьеру и только потому старается больше не пить. Что касается девушки — это первая роль Светланы Смирновой-Марцинкевич, она из Петербурга. Меня она привлекла тем, что в ней нет этой сегодняшней «пластмассы», как нет и хищного выражения на лице. Она из тех самых «нежных советских девушек», когда они еще были женственны.

Ваши актеры должны все время работать на контрастах — от полной замороженности до внезапного взрыва, выплеска дикой неуправляемой энергии. Как вы этого добивались?

• Когда мы с Вадимом Абдрашитовым работали с таким актером, как Олег Иванович Борисов, он нам говорил: не надо ничего объяснять, я все сам считываю — с вас и со сценария. Так что талантливому актеру достаточно дать направление.

Почему вы решили пуститься в самостоятельное плавание как режиссер?

• Не потому, что я хотел улучшить свой социальный статус. Просто мне показалось, что я стал писать как-то иначе и другому человеку это снимать будет очень трудно. У нас мало режиссеров, которые умеют ставить чужое — интерпретировать. Так что ставить самому было вполне назревшей творческой потребностью.

Фильм «В субботу» — копродукция России, Украины и Германии. У нее уже есть прокатчик за рубежом?

• Кинокомпания «Бавария». Она была сопродюсером, даже согласилась с тем, что мы расскажем не о катастрофе, а о человеке в катастрофических обстоятельствах. Эта большая студия обычно индустриальным методом выпускает сериалы, и для нее такой фильм, конечно, род эксперимента.

Фестивальные призы имеют для картины какое-нибудь значение?

• Для определения ее реального качества — весьма относительное. Для продюсеров и режиссеров — огромное: резко увеличиваются продажи, значит, могут появиться деньги на следующий фильм. Ну а по большому счету все это суета сует...

Валерий Кичин, Российская газета