С 15 по 19 декабря в Москве проходил фестиваль британского кино «BRICK: Фокус на шестидесятые». На состоявшейся в баре Strelka вечеринке закрытия смотра выступал с акустическим сетом Джон Брэмуэлл (John Bramwell) — лидер инди-группы I Am Kloot. Перед концертом с музыкантом в кинотеатре «Пионер» встретилась Алиса Таежная, чтобы поговорить с ним о кинематографе Соединённого королевства и манчестерской музыкальной сцене.

У вас есть какие-то особенные чувства по отношению к шестидесятым? Возможно, кумиры из того времени?

• Я взрослел в семидесятые и слушал пластинки родителей и старшей сестры. Они не очень увлекались музыкой и ни на чём не играли. Я играл на пианино, когда был моложе. Но если в нашей семье кто-то ставил запись, все сразу начинали подпевать, и в машине тоже. Я до сих пор так часто делаю, и надо мной посмеиваются на улице. Очевидно, когда я был ребёнком, музыка, звучавшая вокруг, в основном была из 60-х — Simon & Garfunkel, The Beatles, Rolling Stones и другие более-менее известные музыканты. Конечно, ещё играли Синатра и разные песни из мюзиклов.

Каково вам слушать их сейчас?

• Думаю, что со мной произошло то же, что и со многими другими. Я начал играть на гитаре, когда мне было шесть лет, так что музыкальные ходы, свойственные тому времени, запечатлелись у меня на подкорке. И я, действительно, по сей день ощущаю это влияние. Многие люди просто играют на гитарах, но я всегда хотел играть перебором и мечтал научиться играть Blackbird — акустическую песню Beatles.

Вообще в детстве я не очень понимал, что такое Beatles. Я думал, что это страна такая. Помню, видел эту четвёрку с короткими волосами, потом с длинными… Музыкой моего детства был «Белый альбом», это в 70-е уже, у сестры была эта пластинка. И я не знал, что the Beatles — это четыре человека, которые и исполняют всю эту музыку. Я думал, это страна с музыкой, которую в ней играют, а все люди на обложках — жители этой страны. Я и представить себе не мог, что это одни и те же люди, так они по-разному выглядели. Особенно когда тебе шесть или семь лет. Для меня это была волшебная земля, а никакая не группа. И в детстве, слушая Blackbird, я представлял, что когда-нибудь буду играть её сам. Сделать это я смог только в семнадцать. Я никогда не играл боем и до сих пор не играю, даже на электрогитаре. И уже тогда я понимал, что меланхоличные песни нравятся мне больше всего. И Саймон и Гарфункель нравились мне тем, что играют перебором.

Сейчас я замечаю настоящее наступление певцов-сонграйтеров, и все они играют в стиле «О, моя девушка меня бросила, пойдём выпьем кофе». Я это презираю.

Почему сегодня так много музыкантов, играющих в этом жанре? Откуда они взялись в таком количестве?

• Они никогда не исчезали и не появлялись, они были всегда. Просто журналисты закрывали на них глаза долгое время, а потом вдруг заметили и навели на них фокус. СМИ так часто поступают. Они видят одного яркого артиста, начинают подвёрстывать целое поколение и обращают внимание на то, что раньше в упор не видели. Акустику мы начали играть с самого начала: мы репетировали на чердаке, и у нас совершенно не было денег. Так, небольшой командой мы играли на акустике, басу и ударных. В то же время появились группы типа Magic Numbers, Kings of Convenience, Badly Drawn Boy, и NME сразу же повесили на нас ярлык: вот движение новой акустики. Им захотелось под таким заголовком сделать с нами интервью, а мы отказались. Мы не хотели, чтобы на нас с самого начала висел ярлык. Меня всегда это раздражает. Но я верю в людей. Они настолько привыкли, что пресса развешивает на всё ярлыки, что начинают ориентироваться во всём сами.

Расскажите о фильмах 60-х, которые показывают на фестивале BRICK. Они же, наверняка, вам знакомы.

• Я рос на музыке и кино из шестидесятых. Фильмы типа «Вкуса мёда» (A Taste of Honey), «Досье Ипкресс» (The Ipcress File) и «Если…» (If....) можно было посмотреть после 10 часов по BBC 2. Не показывали разве что «Подглядывающего» (Peeping Tom), который вообще на долгое время исчез из поля зрения. Все их я видел в первый раз в девять-десять лет.

Рита Ташингем из «Вкуса мёда» принадлежит к тому же поколению, что и моя мама, её героиня мне совершенно понятна. Её родители и родители её родителей работали на фабриках из поколения в поколение. Поколение моей мамы стало первым, которое получило шанс начать какую-то другую жизнь. Появились деньги, другая работа — и это было самое многочисленное поколение, именно тогда случился бэби-бум, и их выбор и интересы захватили западный мир. Майкл Кейн из «Досье Ипкресс» стал для меня самой главной звездой того времени. Мне ужасно нравился фильм «Убрать Картера» (Get Carter, другая картина с участием Майкла Кейна) о Ньюкасле, о жизни отщепенцев, маргиналов и бандитов. Он был очень показателен для своего времени, таких идиотов, как в этом кино, я и в жизни знал немало.

Ни один из фильмов программы BRICK я никогда не смотрел на большом экране, но все они остались в моей памяти. Потому что самые острые переживания по поводу музыки и кино я получил, будучи тинэйджером, пересматривая и переслушивая 60-е. Мне кажется, сейчас какие-то из этих картин будут казаться наивными, некоторые из них — скорее воспоминания, чем киновысказывание. Но мне кажется, что в кино вроде «Если…» можно найти бездну смыслов.

Интересно, почему британская музыка покорила мир сразу, а британскому кино понадобилось на это несколько десятилетий?

• Потому что музыка звучит более универсально. А кино — про пролетарскую Англию, про деление общества, про классы. Кто твои родители — такая судьба ждёт и тебя. Это есть и во «Вкусе мёда» и в «Если…», где речь идёт о школе. Смотреть их может кто угодно, но понять их по-настоящему можно только, если ты родился и вырос в Англии, где классовое деление оказалось одним из самых острых в Европе.

Вы видите какую-то связь между старым британским кино и современными картинами из Великобритании, будь то работы Стивена Фрирза или Шейна Мидоуза? Вы замечаете какую-нибудь преемственность?

• Те, кому было двадцать в 60-х, превратились в сорокалетних в 80-е. И вся британская культура той двадцатилетки диктовалась этим поколением. В 60-е эти люди были оптимистичны. В 70-е они стали параноиками, потому что им уже не было весело и пришло время остепениться. Наркотики тоже сделали своё дело: героин определённо привнёс гнетущее ощущение этому десятилетию. В 80-х это поколение было уже нацелено на то, чтобы сохранять то, что нажито. Отсюда растёт и консерватизм того времени.

«Моя прекрасная прачечная» (My Beautiful Laundrette) и «Уитнэйл и я» (Withnail & I) прорвали эту мёртвую тишину. «Уитнэйл и я» остаётся одним из моих самых любимых фильмов, но должно было пройти несколько лет, прежде чем его полюбили и оценили зрители. Даже сами создатели это кино не очень-то жаловали. Зрители 80-х не хотели видеть и замечать того декаданса, который там показан. Моя любимая игра, в которую я часто играл с бывшей девушкой во время фильма — каждый раз, как выпивают герои, выпивать самим. В конце, конечно, мы уже совершенно ничего не соображали.

Назовите вашего любимого британского режиссёра, который снимает и по сей день.

• Мне нравится Майк Ли (Mike Leigh). Сначала он снимал для телевидения, и я заметил его ещё когда смотрел «Майских психов» (Nuts in May) по телевизору (телевизионный фильм 1976 года - прим. KINOTE). У него, конечно, очень мрачный юмор, и его отбросы общества при ближайшем рассмотрении оказываются не такими уж и отбросами, напоминая всех нас. Но со временем картин, которые поразили меня, становится всё меньше. И фильмы Майка Ли, когда-то сильно меня впечатлившие, к ним уже не относятся. Оказывается, что старые ленты 60-х, которые я увидел в детстве, могут дать мне больше.

Вы выросли в Манчестере. Расскажите, оказало ли это легендарное место на вас какое-то влияние?

• Манчестер повлиял на меня бессознательно, потому что, где бы ты ни вырос, пока ты маленький, ты вообще не понимаешь, как выглядит окружающий мир.

Я вырос в пригороде и даже в очень юном возрасте воспринимал мир остро романтически. Я почти не бывал в городе. Как я уже говорил, я играл на гитаре с шести лет. Я постоянно наблюдал гигантские дождевые тучи, прилетающие к нам из-за холма со стороны города. Они так плотно сгущались над нашим посёлком, что постоянно выжимали из себя знаменитый манчестерский дождь, делающий наши края самым мокрым местом в Европе.

Но мне всегда нравился и шторм, и искры молний, и тени от облаков: грандиозная атмосфера места, где я родился.

Раньше я не отдавал себе в этом отчёта, но мои песни, которые чаще всего о природе и стихии, наверное, идут именно оттуда. Мои герои песен — горожане, рядом с которыми живёт природа, остающаяся для них загадкой.

Что вы думаете о Мэдчестере и местной музыкальной сцене? Вы ощущаете связь с The Smiths, New Order и другими?

• Мне очень близки The Smiths, но это совсем не моя любимая группа. Просто в 80-е — во времена моей молодости — это был очень громкий и звонкий голос протеста, пожалуй, единственный, на фоне глобального желания всех молчать и жить благополучно. Это было не просто бунтарское движение людей в чёрных кожаных куртках, это был поэтический бунт.

Сейчас люди уже меньше думают о богатстве?

• Не знаю, я всё больше езжу по европейским городам, и все места становятся более похожими друг на друга. Когда начиналась новая индустриальная революция, а она была очень заметна в Манчестере, всё было в смятении и постоянно менялось. Я не имею в виду, что теперь не так. Просто раньше было сложнее себе представить, что вещи в разных концах мира как-то связаны между собой. И в этом смысле прежние времена были более независимыми.

В нынешнем мире есть место этому романтическому бунту, о котором вы говорили?

• Такой бунт всегда остаётся в душе. Но из моих уроков истории я понял, что большинству людей всегда хочется денег, влияния, ну или хотя бы, чтобы в жизни всё было нормально — в том смысле, в каком это понимает обычный человек. Люди, которых я встречаю, очень особенные — гики, помешанные на музыке, а они не показатель. Но вообще я вряд ли тот, кого стоит спрашивать о таких вещах, как романтический взгляд на мир и противостояние ему. У меня это началось бессознательно чуть ли не в самом детстве, и я всегда считал, может быть, эгоистично, что это моё личное чувство жизни, не связанное ни с кем вокруг. И я просто пишу и играю песни об этом чувстве. Мои песни о том, как грустишь и что-то чувствуешь, о том, как пьёшь и что-то чувствуешь. Но я могу ошибаться, я всего лишь маленький пузырь в этом мире.

Этим летом в Великобритании вышла нашумевшая книга Electric Eden о недооценённых и забытых английских музыкантах 60-х, многие из которых играли на акустике песни, похожие на ваши. Это и Вашти Буньян, и Fairport Convention, The Incredible String Band и, конечно же, Ник Дрейк. В отличие от Beatles и Rolling Stones они сейчас — скорее факт истории, нежели классика на все времена. Расскажите о ваших чувствах к этим музыкантам. Почему их забыли и вспоминают теперь? И будут ли слушать вашу акустику через два поколения?

• Мне кажется, мои песни будут петь, и у меня есть свои слушатели. Чтобы тебя слушали, надо играть. Вот, например, Ник Дрейк почти не выступал, хоть и записывал пластинки — это я знаю от людей, которые с ним работали. И люди, с которыми он совпал по времени и по стилю, уже опередили его и заняли его место, даже не веря, что ему что-то останется. Сами эти музыканты не вписывали себя в историю намеренно. Они умирали совсем молодыми, окружённые тайной, лет в двадцать семь. И это меланхолическое ощущение пустоты, тщетности, ко мне тоже пришло примерно в этом возрасте. Все мои призраки появились вокруг меня, когда мне было уже под тридцать.

Что вы тогда чувствовали?

• Я внезапно начал понимать, что самые красивые и самые ужасные вещи перемешаны в жизни, и их нельзя разделить. Когда я был моложе, всё в большей мере делилось на чёрное и белое. Именно в двадцать семь я начал писать песни о любви и катастрофе, о выпивке и катастрофе.

Что выпиваете?

• «Гиннесс» и пару джин-тоников в жаркий день.

Вам близка камерность, или вы бы предпочли массовую популярность?

• Я понял одно: у тебя может быть группа, но деньги, которые вкладываются в эту группу, в итоге определят величину успеха. Я заметил, что самые громкие прорывы последних лет связаны с самыми большими бюджетами. Наш последний альбом продавался лучше всего, и наши последние выступления стали очень масштабными. Несколько сотен людей — это уже на самом деле до фига. Размер в музыке — это не какие-то объёмы, а пространство, которое ты в эту музыку вкладываешь. Поэтому наши песни всегда хорошо исполняются на большой сцене. Как-то я играл перед 15 тысячами с одной акустической гитарой, и получилось отлично — оно просто разлилось по воздуху.

Вопросы: Алиса Таежная
Подготовка к публикации: Борис Нелепо