«Серебряный лев» Венецианского кинофестиваля за лучшую режиссуру достался 45-летнему испанцу Алексу де ла Иглесиа за фильм «Печальная баллада для трубы» — гротескную историю о противостоянии рыжего и белого клоуна на фоне франкистской Испании.

«Я сделал этот фильм, чтобы изгнать из души боль, которая не смывается, как нефтяное пятно, — пишет режиссер в предуведомлении к премьере. — Я чувствую себя искалеченным жутким и печальным прошлым, как если бы я тонул в ностальгии по чему-то, чего никогда не было. Это кошмар, который не дает мне быть счастливым. Я хочу аннигилировать ярость и боль шуткой и гротеском, которые заставят людей смеяться и плакать одновременно». Он назвал свою картину по имени песни Рафаэля «Печальная баллада для трубы» и поместил ее действие в 1973 год, когда ему было восемь лет. Фантастичны уже титры, которые предлагают непривычный для современной анемии эмоциональный напор и сопровождаются гротескным смехом свифтовских лилипутов. Нас приглашают во вселенский цирк. И мы для начала окажемся на арене уличного шапито 1937 года — года гражданской войны в Испании, маршей франкистских штурмовиков по улицам Мадрида, активного созревания националистического переворота. Цирк под бомбами — это состояние войны уже не покинет картину до финала.

Потом время ускорится и с помощью хроники переместится в 1973-й. Хроника будет напоминать тот же цирк, только черно-белый.

Лирический герой фильма Хавьер — потомственный клоун, но — белый, печальный, как и наказал ему отец. В цирке есть и рыжий — мачо Серхио. Оба влюблены в акробатку Наталью — красивейшую в труппе. Мачо, впрочем, считает ее своей. Его любовь напоминает убийство, и Хавьеру будет трудно. В этом фильме вообще секс ужасен, а ужас сексуален. В нем груди-мячи, ресницы-веера, а носы мужчин, как и положено в клоунаде, — картошки.

Сюжет вырастает одновременно и из вечного циркового смертоубийства между клоунами белым и рыжим, и из оперы «Паяцы», где, смеясь, убивают и умирают. Сюжет помещен на цирковую арену, разросшуюся до пределов земного мира, в музей ужасов и в Диснейленд с его крокодилами, кинг-конгами и живыми трупами. Эстетика модного клипа в нем сплавлена с хоррором, теневым театром и закадровой симфонической музыкой, которую можно издавать отдельным диском. Эксцентрический стиль картины немного напомнит «Воображариум» Гиллиама, но без его сусальности — здесь все резко, рискованно, до полной гибели всерьез.

Цирк выявляет в мире черты абсурда. Мотоциклист — Человек-ядро — летает между зданиями на высоте крыш, гулко шмякается о стены, издает предсмертные стоны, но регулярно остается в живых. В этом фильме можно бить человека молотом по животу на плахе паркового аттракциона для измерения силы удара — и это еще не будет финалом его жизни.

Амплуа незыблемы в цирке. В этом кино, как и в этой жизни, амплуа легко перетекают друг в друга: рохля становится мстителем-террористом, чудовищем Франкенштейна, клоуном даже не рыжим — аспидно черным. Он может сбежать из больницы в белом халате с голой попой, как герой фильма «Весь этот джаз», блуждать по босховским чащам, рвать зубами мясо упавшего с небес оленя и лучше любого пса работать охотничьей собакой. Он будет взрывать города пистолетным выстрелом и сражаться с побелевшим от ужаса рыжим на каменном кресте, воздвигнутом под небеса. Акробатка Наталья тоже совершает свои полеты теперь с размахом булгаковской Маргариты, и все это прочно закреплено на земле якорями реальной телевизионной хроники.

В фильме есть сцены, которые можно отнести бы к разряду великих. И есть то гениальное хулиганство, которому только и под силу утрамбовать в полтора часа весь наш смертный человеческий мир с его бессмертной глупостью.

«Русская Испания»