24 августа в кинотеатре «Пионер» в рамках программы «Летняя пионерская смена Музея кино» будет показана первая американская картина Фрица Ланга (Fritz Lang) «Ярость» (Fury). KINOTE публикует текст Кирилла Адибекова об этом фильме.

«В мире никогда не будет справедливости, если мы сами здесь и сейчас не осуществим правосудие. Судьи. Украшенные лепниной залы. Комедия, а не правосудие. Они пели «Интернационал», когда их везли по городу в тюремных фургонах, а буржуа смотрели из своих окон и говорили: «Это террористы». Надо бить. Раздавить. Разбить вдребезги ложь. Это подлое молчание. Вырвать из груди этого мерзавца правду. Истина, правосудие. Для чего? Убить его? Кому это нужно? Дело не в нём. Это не к нему относится. Мы должны узнать правду. Бить до тех пор, пока он не выблюет правду и свой стыд, свой страх, свою тайну, еще вчера делавшую его всемогущим, недоступным, неприкасаемым».
Маргерит Дюрас, Cahiers de la guerre et autres textes

В 1931 году Фриц Ланг делает фильм «М». Во французском прокате — M le Maudit, «Проклятый М». Город — его углы — теперь углы страха; перекрёстки — пространства незащищённости; витрины — только стёкла, зеркала, лучший обзор того, что за спиной; киоски — сторожевые будки, продавцы — наблюдатели. Они — наёмные работники сфер услуг, только они — вне подозрений. На каждого, кто покупает конфеты, они смотрят — тяжело, словно клеймо, печать — на всяком.

Потому что есть власть; есть преступность — и её власть. «Власть преступности». А есть М.

Кадр из фильма Фрица Ланга «М» (1931)

Полиция — с ног. Рейды в притоны, проверки, аресты, задержания, старые знакомцы, старые счёты. Проститутки, шулера, воры, мошенники. Власть официальная и не. Но есть один человек, которого никто не знает, с которым никто не водит знакомства. А если и водит — то и сам об этом не знает. Страх М. М знакомится с детьми на улице, у витрины. М покупает им мороженое. Конфеты. Воздушные шары. Потом наступает вечер. Уйдя из школы, дети не приходят домой.

Преступность решает сама найти и судить его. Потому что ясно — полиции ещё долго искать его. Пока же страдает весь бизнес. И она находит и судит. Но и полиция — не вне игры. В момент [само]суда врываются полицейские. План на толпу, негодующую, вооружённую, стихающую через несколько секунд.

Последний план фильма: шуршащие турнюрами дамы в зале настоящего суда: «Это не вернёт нам наших детей».

Кадр из фильма Фрица Ланга «М» (1931)

В 1936 году Лангу наконец удаётся приступить к работе в Америке. MGM. Продюсер — Джозеф Манкевич. По сюжету Нормана Красна «Закон толпы» (Mob Rule). «Ярость» (Fury). Этому предшествовало много месяцев простоя. Контракт со студией был заключён сразу по приезде в Америку, но работы не было. Не было сюжета.

Сюжет. «Ярость» — «М». Палиндром. Америка (демократия). Германия (власть преступности). Джо — в отличие от «М» — невиновен. Никого не насиловал, ехал к невесте на новой машине. Его мораль. Жизнь обусловлена тем, что жениться на любимой, не уехав от неё (пока не встал на ноги), нельзя. Выжить в мире, кроме как победив его (себя) через его же правила — невозможно. Едет к невесте. Ночь в лесу. Наутро — арест по подозрению в убийстве. Суд Линча. Горящая тюрьма. Обман. Месть. Раскаяние.

То, что в Германии было клаустрофобией, как принято говорить — фашизмом, рассуждением о законе и легитимности, о старом и новом, о власти и власти, в Америке стало вопросом демократии. Демократии, понятой как власть большинства. И власть большинства — линчует, требует расправы, которая для неё и есть справедливость. За ней следует возмездие одного человека, которое — и здесь возникает обязательная для студийного американского производства любовь — останавливается только любовью. Именно любовь возвращает человека из состояния ярости к гуманизму. К покаянию, к закону. Который здесь торжествует. Но не как в «М»: «Это не вернёт нам наших детей». А как противоположность «богу скотства» («Богом скотства» называет фашизм в своих дневниках Григорий Козинцев, когда пишет о картине Пабло Пикассо «Герника» - прим. автора) — богу имущего меньшинства. В Америке стихийность, ярость толпы и ответ на неё — вот скотство. Закон толпы, нечто похожее на фашизм. И только закон, настоящий закон, может и должен противостоять скотству. В «М» симпатизировать некому — у всех свой интерес, синдикат ловит «М» не из моральных побуждений. Просто его насилие убийственно для их бизнеса, их власти.

В этом смысле «Ярость» — фильм-взгляд. Взгляд назад, на Европу. На Германию.

Кадр из фильма Фрица Ланга «Ярость» (1936)

В этом же смысле о законе будет думать Маргерит Дюрас. Движение Сопротивления. Кто имеет право на насилие? Законно ли насилие, если закон — сам насилие? Если законом Франции становится закон фашистской Германии, тогда что такое закон? Кто должен ему подчиняться? Закон, который бесчеловечен, по-прежнему закон? Дидактика Брехта: Es hilft nur Gewalt wo Gewalt herrscht («Ибо поможет лишь насилие там, где царит насилие», Бертольт Брехт, «Святая Иоанна скотобоен», 1929-31). К этому вернётся — и не раз — Жан-Люк Годар. В шестидесятых — семидесятых на насилие он отвечает насилием. В нулевых — в полифонии чужих слов: «Если закон несправедлив, справедливость становится законом» (Si la loi est injuste, la justice devient la loi). Разные эпохи. «Ярость» Ланга — как попытка противопоставить фашизму, скотству что-то справедливое. Но закон бессилен, когда люди покрывают людей. Когда родственники и друзья — кстати мораль «добропорядочного семьянина», нашедшая предельную свою форму в схеме «работа-семья» в III Рейхе, — лгут, выдумывая алиби для поджигателей, для «своих», закон немощен. Заокеанская демократия, что ещё противопоставить Геббельсу, Гитлеру, Герингу?

Но эта же демократия, регистрирует Ланг, обрекает молодого человека на сражение за место под солнцем, эта же демократия бессильна перед лицом толпы, а ведь демократия — для кого она? Для кого, если не для них, для тех, кому она, в общем-то, и не нужна. Или нужна только для защиты своих прав, свобод. Собственности, совести.

Кадр из фильма Фрица Ланга «Ярость» (1936)

Речь Джо в суде аппелирует к прощению. К тому, что через прощение только и можно остаться человеком. В век зверья. Его мораль обратна выводам Иоанны: через прощение к мести, к легитимности насилия. Его мораль: через желание мести, через гнев и ярость — к прощению. Не ради того, чтобы спасти от наказания виновных. Они всё равно виновны, жив ли Джо или нет. Ими двигало желание найти другого, отличного от них. Линчевание всегда было разделением: на белого и чёрного, правого и неправого. Линчевание — продукт общества разделения, его средство — расправа — архаично. Линчевание требует остановить прогресс, законсервировать уходящее, остаться в низкой точке — линчевание, как попытка удержать статус-кво. И это — в каком-то смысле — прообраз фашизма. Как Kristallnacht, Ночь разбитых витрин — парафраз событий, описанных в Исходе, когда иудеи пытались выйти из земли египетской, и Бог, желая их исхода, говорит Моисею: «А в сию самую ночь пройду по земле Египетской, и поражу всякого первенца в земле Египетской, от человека до скота, и над всеми богами Египетскими произведу суд. Я Господь». (Исход, глава 12, стих 12).

Ланг переформулирует противостояние, найдя синонимичные явления в Америке, куда ему пришлось уехать, спасаясь от фашизма. Нельзя трактовать «Ярость» — как нахождение панацеи в демократии, речь Джо — доказательство. Фашизм можно истребить не личным террором, утверждает Ланг, его можно уничтожить небудущностью им, человечностью.

Кадр из фильма Фрица Ланга «Ярость» (1936)

Но проблематика «Ярости» — как это становится понятно спустя время — даже не в этом. Она — в том, как режиссёр, которого лично Гитлер (через Геббельса) просил взять шефство над национализированным кинематографом, не поддаётся на напрашивающуюся антитезу Германия — Америка (Франция, Англия), фашизм — демократия. Найдя убежище во втором, будучи принужденным выбирать между работой в Германии и Америке, Ланг не становится сторонником американской демократии. Напротив, он находит следы фашизма в другой культуре, что говорит либо об общности этих культур, уже — систем, либо об универсальности самого явления. Что, в сущности, одно и то же.

«Ярость» — в каком-то смысле — ярость самого Ланга, человека одиозного и импульсивного, ярость человека, которому приходится не то чтобы бежать, но отступать в неизвестность. Именно тут проступает его выдержка, интеллектуальная стойкость. Он задаёт вопрос: что вообще есть не фашистского в мире? Может быть, насилие как ответ фашизму — это тупик? Не в христианском смысле. Не: насилие или ненасилие, долготерпение. А как диагноз миру, о котором спустя семьдесят с лишним лет Клод Леви-Стросс скажет: «Я не люблю мир, в котором мне приходится оканчивать мои дни» (Je n’aime pas ce monde, dans lequel je suis en train de finir mes jours).

Текст: Кирилл Адибеков
Подготовка к публикации: Борис Нелепо