В истории кино можно пересчитать по пальцам планы, узнаваемые, как узнаются шедевры живописи, хрестоматийный пример – бойня на одесской лестнице в «Броненосце «Потемкин»«. Луис Бунюэль оставил по меньшей мере два таких образа – женский глаз, рассеченный бритвой, в «Андалузском псе» (1928) и оргия нищих в «Виридиане» (1961).

Кадр из фильма «Виридиана»

За парадным столом со скатертью, изгаженной вином и жиром, в господском доме пируют, блудят, дерутся, харкают слепой, прокаженный, хромой, шлюха, беременная нищенка и прочая жадная, злобная и подлая шваль, которую приютила поневоле отвергшая монашество Виридиана (Сильвия Пиналь) в поместье своего дяди дона Хайме (Фернандо Рэй) – идальго, романтика, насильника, самоубийцы. Кадр застывает, когда одна из девок «фотографирует» нищих, закинув юбки на голову, и оказывается, что его композиция – один к одному «Тайная вечеря» Леонардо. Бунюэля тут же отлучили от церкви, что озадачило старого анархиста. Причем отлучил его самый прогрессивный в истории папа – Иоанн XXIII. Зато анафема примирила с Бунюэлем республиканцев, товарищей по мексиканскому изгнанию, возмущенных его согласием снять фильм в фашистской Испании, где фильм, само собой, тотчас же запретили. Парафраз Леонардо – самое явное из «богохульств» фильма, как и выкидуха с рукоятью-распятием (Бунюэль божился: монахини обожают такие ножи), и горящий терновый венец, сожженный кухаркиной дочерью Ритой (Тереса Рабаль), раскровенившей палец о шип.

Кадр из фильма «Виридиана»

По высшему счету Бунюэль не был ни богохульником, ни атеистом, как и у Виридианы не получилось стать ни святой, ни святошей: финал намекает, что ее ближайшее будущее – секс втроем с кузеном Хорхе (Франсиско Рабаль) и его любовницей, служанкой Рамоной (Маргарита Лосано). Виридиана, обыденно достающая из чемоданчика вериги, – то ли мазохистка, то ли святая (святых традиционно изображали с орудиями их мученичества), то ли и мазохистка, и святая одновременно. Бунюэль вырос в мощном поле образной, двусмысленно чувственной католической культуры и поверял лицемерие и благодать веры только образами. Лукавый трагик, ускользающий от любой прямолинейной интерпретации, он называл притчу о несостоявшейся святой комедией и рассказывал, что фильм родился из видения девушки, обряженной в подвенечное платье, которую опоил снотворным благородный и похотливый старик. Сомнений в чистоте девушки не должно было возникнуть, а кто может быть чище монахини? Образ становился все осязаемее. Естественно, что монахиня в миру опекает нищих, а нищие, дорвавшись до сладкой жизни, пускаются во все тяжкие, устраивают вечеринку-оргию – почему бы не вечерю. Скорее всего, Бунюэль мог бы так же спокойно и просто объяснить, почему кот ловит жирную крысу в тот момент, когда Хорхе соблазняет Рамону (Маргарита Лосано), нищий подпоясывается скакалкой Риты, на которой повесился Хайме, Рите снится черный бык, выходящий из шкафа, а сомнамбула Виридиана высыпает в постель дяди горсть пепла. Кстати, почему она сомнамбула, тоже было бы интересно узнать. Никто из режиссеров не умел так растолковать рождение образов, как Бунюэль. Впрочем, верить ему тем более нет никаких оснований: скорее всего, фильм старому сюрреалисту просто приснился. Ведь если бы его объяснения были истинными, а не вдохновенно сочиненными, то движущиеся тени на экране не производили бы такого магического впечатления, какое производит «Виридиана».

Михаил Трофименков, «КоммерсантЪ-Weekend»