В эссе «Сделано в США», опубликованном на портале Independencia, французский кинокритик Эженио Рэнзи (Eugenio Renzi) сранивает два фильма из программы Каннского кинофестиваля - конкурсный «О людях и богах» (Des hommes et des dieux) Ксавье Бовуа (Xavier Beauvois) и показанный вне конкурса «Карлос» (Carlos) Оливье Ассаяса (Olivier Assayas). Сравнение идет не в пользу последнему: в рейтинге Independencia фильм Ассаяса получил всего 2 балла из 10.

Можно ли за четверть часа написать текст, который заслуживает четырех часов? В любом случае у меня нет выбора. Но зато очень хочется обстоятельно поговорить о последнем фильме Ксавье Бовуа «О людях и богах». Пока и с большим отрывом от других это самый лучший фильм конкурса.

И опять наша тема – зависимость. Потому что речь идет именно о ней. Зависимости деревни от монашеской общины. Зависимости семи членов этой общины от того, кого они избрали своим настоятелем. И зависимости настоятеля от тех, кто его избрал. Зависимости всех от идеи. От веры. И зависимости веры от ее положительного применения. Можно было бы сказать, что та же тема и у фильма, который мы только что видели, – «Карлоса», пятичасового триптиха Оливье Ассаяса (скоро на ваших голубых экранах), если бы портрет венесуэльского революционера полностью не провалился. На бумаге эти истории могут показаться похожими. Герои обоих фильмов ведут жизнь, которая заставляет полагаться на других. Обе группы на практике проверяют истину, которой их снабдили соответствующие религии: христианство и марксизм. Если эти два фильма не сообщаются между собой, то причина в том, что у Ассаяса нет культурных инструментов для рассказа о борьбе не на жизнь, а на смерть. Или хотя бы для того, чтобы извлечь из этой борьбы какой-то урок. Накануне многие (особенно в прессе) надеялись, что в «Карлосе» Ассаяс наконец осуществит синтез между международной линией своего кино («Демон-любовник») и работой представителя авторской традиции французского кино («Летние часы» и т.д.). Возможно, так и было, но это только к худшему. «Карлос» демонстрирует все ограничения режиссера, который, кажется, вообще не задается вопросом о том, кто такой Карлос, какой фильм можно снять, если в его центре фигура профессионального революционера.

Совсем иное дело Бовуа, который удивляет прямолинейностью и глубиной проработки темы. Прямолинейностью, фронтальностью, благодаря связи мелкого факта из хроники с мифом: монахи в своем мученичестве переживают заново этапы жизни Христа и апостолов. Глубиной, потому что этот мученик, которого монахи знают и которому подражают целыми днями, сразу превращается в незнакомца. Христос – постоянное присутствие в форме книги, слова, молитвы, обещания вечной жизни, которое теперь приходит к ним в ином свете, непредсказуемом и неверном свете жизни, пережитого опыта, смертельной угрозы.

Отсюда недоразумения. Те, кто этого не любят, скажут: меня не интересует религия. Другие сделают ложный комплимент: речь не о религиозной истории. И те, и другие ошибаются. Для первых нужно заметить, что весь голливудский кинематограф основан на прочтении Библии. Для вторых – что любая политическая история в то же самое время является историей веры, кредо, церкви. «О богах и людях» – это Евангелие от Ксавье, кто станет это отрицать?

Вначале было сплоченное сообщество. Перед лицом террористической угрозы мнения по вопросу о том, уходить или оставаться в деревне, разделяются. До этого момента монахи имели дело только с идеальной стороной связывающего их друг с другом договора. Он существует, но он абстрактен. На первом собрании голоса разделились поровну: трое за то, чтобы остаться, трое за то, чтобы уйти. Все ждут теоретического и резкого выступления настоятеля. Он мог бы напомнить трем отступникам о христианской этике самопожертвования. Вопреки ожиданиям, настоятель откладывает решение вопроса до второго собрания. Пусть пройдет время, говорит он. Угроза нарастает. Террористы и правительство окружают монастырь, расположенный в Атласских горах. Но во время второго собрания происходит единение. Сюжет находит в фильме разрешение не в словах или речах. Изменение происходит во время сцены, которая надолго останется в памяти. Шум вертолета, как будто залетевшего из «Апокалипсиса сегодня» прерывает мессу, идущую в часовне. Монахи поворачиваются в ту сторону, откуда идет шум, в сторону алтаря. Поднимают глаза к небу и берутся за руки. Единство достигнуто. Они уже не простят. По воскресеньям монахи воздевали руки и библии к небу. Господи, дай нам свет, укажи путь. Но в конце концов истина явилась под видом угрозы. Но эта угроза еще и дар, который монахи принимают без слов. Именно в этот момент становится понятно, что фильм – настоящий шедевр. После этого он становится все более молчаливым, все чаще монахи говорят взглядами, в которых отныне можно прочесть все перипетии жизни Иисуса и апостолов. Радость быть вместе. Волнение общей борьбы за справедливость. Наслаждение любовью. Но еще и страх предательства. И ужас объявленной смерти.

У Бовуа все суть движение, диалектика: 1. абстрактное знание, 2. неизведанное или объективность, и 3. конкретное знание. И наоборот, кинематограф Ассаяса работает на объяснении и отрицании, без результата. Каждый кадр начинается с выдачи положительной информации: такой-то герой, такого-то числа, в такой-то ситуации. Потом герой гибнет. Переходим к следующей сцене и начинаем все с начала.

Различие между Бовуа и Ассаясом можно сформулировать и так. Основная единица кино Ассаяса – кадр, изображение. Фотография, реклама: револьвер у груди, голый человек с бокалом виски в окне. Конечно же, есть и планы. Но все эти планы могут быть сведены к одному изображению, кадру так, что ничего по ходу дела не потеряется. Можно сказать, что дело в ложных планах. Скажут, что у Ассаяса камера движется. Панорамы, ручная камера… Весь этот хлам из молодежного кино, разобранный, бессмысленно эллептичный, налицо. Это перемещения без движения во времени и в пространстве, но все они опять-таки происходят внутри плоского и неподвижного изображения. От формы к сущности (политической): Карлос не развивается. Между началом и концом, спустя триста минут и после такого же количества почтовых открыток (Бейрут, Париж, Алжир, Будапешт…) изменились только его живот, усы, очки.

У Ксавье Бовуа, наоборот, есть только планы. И не один из них не может быть сведен к изображению. Легко упомянуть сцену ужина, последней трапезы апостолов незадолго до конца. Настоящее чудо, прорыв в режиссуре, эта сцена так же прямолинейна, так же глубока, как и музыка Чайковского, которая ее сопровождает. Но лучше возьмем последний план. Монахи идут вперед, потом исчезают в тумане за холмом. Съемка ведется ручной камерой. Каролин Шампетье (Caroline Champetier) вчера обратила наше внимание на то, как камера иногда дрожит. У уставшего от ходьбы оператора дрожит рука. Бовуа сохранил при монтаже этот эффект, хрупкость которого указывает одновременно на человеческое измерение сюжета и на то, как человеческие поступки постепенно исчезают внутри гигантских декораций страны. И снова фронтальность и глубина. Этот план, столь характерный для манеры восприятия этого режиссера, не смог бы стать просто изображением. Сделать его изображением значит лишить его трепета жизни, попросту убить.

Мне пора уезжать. Получилось несколько топорно, но главное сказано. Последнее замечание. Очевидно, что лучшие фильмы, увиденные в Каннах, – французские. Годар, Бовуа, Амальрик. Но в то же время это странные объекты, наделенные качеством, новым для авторского кино, для рекламного реализма французского кинематографа. Иначе говоря, это нефранцузские фильмы. «Фильм социализм» вызывал в памяти кадры из «Без цензуры» (Redacted) Де Пальмы (Brian De Palma). Довуа, как заметил Эмманюэль Бюрдо в Mediapart напоминает драматические движения в «Охотнике на оленей» (Deer Hunter) Майкла Чимино (Michael Cimino). Об Амальрике мы уже говорили, в каком смысле это нефранцузское кино. И наоборот: «Карлос» Ассаяса, несмотря на множество языков и почтовых открыток, за 5 часов ни на сантиметр не отодвинулся от того кино, которое снимают в салонах 11-го округа Парижа. Американское кино, которое в этом году в Каннах практически отсутствовало, для одних стало горизонтом, для других – миражом.

Перевод: Инна Кушнарева

Эженио Рэнзи, Independencia