Австрийская писательница Эльфрида Елинек, автор «Пианистки» и лауреат Нобелевской премии 2004 года по литературе, написала для немецкого журнала Cargo рецензию на фильм Ларса фон Триера «Антихрист».

Кадр из фильма «Антихрист»

Врачи-психотерапевты часто дают пациенту домашнее задание. Он должен составить список того, чего больше всего боится. Все, что записывается, становится правдой, но ведь написать можно что угодно, в том числе и о фильме, и с тем же успехом можно написать противоположное. Бог ли создал наш мир, сатана ли, можно начертить диаграмму этого мира, да только какой в этом толк. Ни сатану, ни Бога все равно не увидишь, а вот фильм, по сути, есть не что иное как возможность что-то увидеть.

Кадр из фильма «Антихрист»

Супружеская пара занимается любовью; тем временем их маленький сын, выбравшись из кроватки, залезает на подоконник, падает из окна, вместе с игрушечным мишкой, и разбивается насмерть. Мир обрушивается. Если бы этот мир создал не сатана, а Бог, такого бы не случилось. Случилось бы что-то другое, о чем тоже можно было бы снять фильм, пусть и не такой интересный. Всё, что бы ни делалось в нашем мире, идет во вред чему-то другому, и вместе с тем всё оказывается исключением из правила. Фильм – тоже исключение, снятие противоположности между светом и тенью, неслучайно поэтому говорят, что фильм снимается. Что-то – заснятое – фильм вбирает в себя, а что-то оказывается из него исключенным, но в конечном итоге мы видим именно исключенное (потроха). Мир никуда не делся, так и должно быть, а вот люди из него исключены, остались белые пятна, которые каждый заполняет по своему усмотрению. Может это сделать и Ларс фон Триер, который пожелал упразднить историю сотворения мира, обратив ее вспять. Конец – смерть ребенка – для родителей становится началом низвержения в ад, хотя вообще смерть это не начало, а конец. Однако какую бы историю мы не взяли, из нее невозможно устранить понятие власти. Наибольшей же властью обладают люди, которые властны сделать все что угодно и все что угодно привести в негодность. Представители животного мира (здесь: ворон, косуля и лис, существа естественные, невинные, они подчиняются власти собственного естества и большого мира естественных явлений, природы, – в отличие от человека, который не желает пребывать под чьей-то властью, пусть даже под властью судьбы, противится этому и потому неизбежно становится виновным, иного пути для него нет) – так вот, эти представители животного мира настроены миролюбиво, но косуля, испугавшись человека, обращается в бегство, не успев спокойно родить, и из матки у нее торчит плод, вылезший лишь наполовину. Вóрона тот же мужчина пытается убить, можно сказать, прямо в лоне земли (а ворон все каркает, хотя давно должен был бы умереть), где он, мужчина, спрятался после совершенного женой покушения на его жизнь (жена, как ни странно, хотела таким образом принудить его остаться, не уходить. Когда кто-нибудь умирает, о нем говорят: «Он ушел от нас». Но в данном случае смерть означала бы, что умерший останется, что его можно будет удержать при себе): мужчина делает это, ибо карканье живой птицы может выдать его и то место, где он спрятался. Лис же просто смотрит, с ним происходит что-то неладное, я точно не вижу, что, но он смотрит. На меня. На зрителя. И даже произносит несколько слов. Ближе к концу фильма все три зверя в своей невинности, которая, впрочем, не их заслуга, вновь ненадолго появляются, целые и невредимые, – как трое нищих? – на пути спасающегося бегством мужчины, который только что задушил жену. Божественная троица, в которой нет Бога, и все же для меня эти три зверя – воплощенный Бог; правда, Бог проигравший, проигравший с самого Начала, которым сам же Он и является. Он – Начало и одновременно Конец. И к тому же Он, Господь Бог, будто бы сотворил всё! Здесь, во всяком случае, это не так. Может, Он один из трех нищих, которые упоминаются в фильме? «Трое нищих стоят у ворот, значит, кто-то скоро умрет». Может быть.

Кадр из фильма «Антихрист»

Смерть ребенка запускает катастрофу, катастрофу Начала: между сладострастными стонами супругов, совокупляющихся под арию Генделя „lascia ch’o pianga“ («Дай мне оплакать свою судьбу» (ит.) – ария из оперы Г.Ф. Генделя «Ринальдо» (1711) по поэме Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим». - прим. переводчика) – эта музыка определенно противоположна «природе», она есть продукт подлинного искусства, – ребенок, исключенное третье, выпадает из окна, тем самым выворачивая все дальнейшее наизнанку. Отцовский фаллос со смертью сына как бы уничтожается, отец теперь кастрирован, потому что он, субъект зачатия, теряет свое отцовство, теряет право в момент зачатия чувствовать себя богом. Мать выносила плод, заложенный в ее чрево мужчиной, а теперь этот плод погиб, исчез. Оба родителя, следовательно, обречены. Бог забрал обратно свое творение; а значит, и ребенок – творение этих двоих, творение сотворенных существ (само собой оно продолжаться не может, ибо из ничего и не получится ничего!) – теперь оказался во власти противоположности Бога, Антихриста, который, в свою очередь, есть лишь иная ипостась Христа. Ведь всё, что Бог сотворил, Он может и отнять: в том-то и штука, что Бог может всё.

Кадр из фильма «Антихрист»

После того, как родители перестают быть родителями, как они проваливаются в Ничто (на похоронах сына мать теряет сознание и потом месяц, не приходя в себя, проводит в больнице), они уезжают. Они хотят перебраться в свой лесной домик, пожить там вдвоем (что не всегда значит: жить по-настоящему вместе). Согласно принципам поведенческой психотерапии, женщина должна выдержать противостояние с тем, чего она больше всего боится: с природой. Но ведь и сама она – часть природы. Отец погибшего мальчика, психотерапевт, пытается применить свои профессиональные знания к этой женщине, угасающей на его глазах, которая год назад так внезапно забросила диссертацию, посвященную теме «Геноцид женщин», – забросила, когда жила именно в этой лесной хижине, куда они теперь едут и где потом, в какой-то момент, мужчина зайдет в Запретную комнату, пространство Синей Бороды, и увидит развешанные по стенам гравюры с изображениями замученных, убитых ведьм, найдет также записи жены – ее почерк в записной книжке от страницы к странице все менее разборчивый, а в конце вообще ничего не разберешь, впрочем, такими закорючками ничего путного и не выразишь... Речь в этой докторской диссертации шла главным образом о преследованиях ведьм, на протяжении нескольких столетий (мать умершего ребенка еще не знает, а может и знает, что сама вскоре станет ведьмой и будет уничтожена, а отец не знает, что обречен на Ничто и на его противоположность, тоже представляющую собой ничто; он, конечно, мог бы сделать еще одного ребенка, но никогда не сделал бы того, единственного; тот ребенок уже устранен из мира, и вместе с ним уже, по сути, погибли мужчина и его жена); однако от ярости живой пока женщины, которая пытается побороть в себе то, чем сама же она и является – природу, – от ее буйства, направленного против себя и против «своего» мужчины, не спасут диаграммы, которые этот мужчина чертит, от подобных вещей даже пентаграммы не спасали. Сколько бы раз он ни вычеркивал уже написанное и ни писал – ни создавал – вместо вычеркнутого что-то новое, это новое все равно придется уничтожить, ибо создание, с которым ему прихдится иметь дело в реальности, существует не на бумаге, эта женщина отнюдь не чертеж, и она в любой момент надломлена, ущербна. И потом, отношение к власти выглядит совсем по-другому там, где господствует природа, где растут папоротники в человеческий рост, кусты, гигантские старые деревья, где падают, стуча по крышам и оконным стеклам, странные градины (или что это сыплется с неба, что за семена, способные проникать под кожу? Похоже, будто падают желуди, но в самом ли деле это они?). Природа всегда побеждает. И все-таки любое отношение между людьми – когда Творение переворачивается и к власти приходит сатана – соответственно переворачивается, становится возможным или невозможным также и в Природе. Люди в перевернутом мире нигде не могут обустроиться (не говоря уж о том, чтобы обрести уют!); эти двое, во всяком случае, не могут отвлечься от своего несчастья, не могут забыться, и в сексе – меньше всего («Не трахайся со своим психоаналитиком», – скажет однажды мужчина женщине): даже если, переживая экзистенциальную катастрофу, они еще способны испытывать плотское желание, они не могут не вспоминать о прошлом, и только в момент самоуничтожения освободятся от памяти о погибшем ребенке (чей образ неслучайно вновь и вновь мелькает в фильме). Они пытаются обустроиться – в том, что касается власти – по-домашнему, но свой дом они уже потеряли, и ведьма/женщина попытается властные отношения перевернуть, действуя в духе и по наущению Антихриста. Поначалу психотерапевт предписывает жене смехотворную дыхательную гимнастику, которая будто бы поможет против гипервентиляционного синдрома во время приступов панического страха; он заставляет жену записывать, чего она больше всего боится, и убеждает ее, что она должна выдержать конфронтацию с этими пугающими ее явлениями, а иначе никогда не избавится от своих страхов. Больше всего она боится природы, но как можно написать о том, что по сути больше не существует? А если и существует, то лишь в виде галлюцинаций? Даже если речь идет о насилии, о том единственном, что еще объединяет людей, – любовь их больше объединять не может, поскольку нынешний тварный мир сотворен Антихристом, сатаной, но насилие в таком мире все равно сохранится, оно даже переживет себя (оно, а не стыд, как у Кафки в конце «Процесса»); насилие будет последним и единственным, что останется, что останется для мужчины и женщины. Итак, мужчина находит самовыражение в том, за что он может ухватиться, чему учился как психотерапевт, – в применении освоенных им психоаналитических техник; тогда как женщина целиком предается своему отчаянью тварного существа (и покоряется судьбе, предполагающей геноцид женщин, поскольку становится одной из таких потенциальных жертв: она, конечно, уже изначально женщина, однако, идентифицировав себя с ведьмами, она, как женщина, обретет еще и власть): она стенает как зверь, ибо уже в силу простого факта своего существования, в силу естественности своей натуры обречена быть беззащитной жертвой любой естественной катастрофы (в конечном счете всех тех женщин подвергали пыткам и сжигали как ведьм именно потому, что они обладали женской натурой); позже эти двое поддадутся искушению испытывать власть – испытывать ее друг на друге и друг против друга, – и, занимаясь этим, поймут, что такая власть в действительности есть бессилие. Каждый из них будет навязывать другому бессилие – состояние, в котором естество человека, постоянно подавляемое и унижаемое, может вдруг выплеснуться наружу, и тогда всякий самоконтроль окажется упраздненным. И в самом деле, у обоих актеров, Шарлотты Генсбур и Уиллема Дефо, в этих сценах странно звероподобные лица (что в другом фильме точно не бросилось бы в глаза): у каждого отчетливо выступает вперед нижняя часть лица, то есть наблюдается явление прогнатии, что делает их похожими на обезьян, приматов.

Кадр из фильма «Антихрист»

Природа, в рамках которой невозможно иное отношение к власти, кроме как прямое, непосредственное ее употребление (а никому, кто хотел так употребить свою власть, не приходилось долго этому учиться или в этом практиковаться), – здесь вообще самое ужасное; ужасно ничем не сдерживаемое насилие; но только животные, то есть чистая природа, невинны даже тогда, когда используют свою власть (как невинна та хищная птица, что в фильме пожирает птенца); в мире, созданном Антихристом, сознание собственной власти – единственное, на чем основывается существование людей; иное отношение, кроме как отношение господства одного над другим, при таком использовании власти невозможно. После смерти ребенка, этого разрушившего привычный мир события, в котором ничьей вины нет, упрекнуть родителей можно разве что в невнимательности (мать, впрочем, знала, что ее сын лунатик, ее об этом предупреждали, а мужа она упрекает в том, что тот будто бы никогда по-настоящему не интересовался ни ею, ни ребенком), – так вот, именно тогда впервые осознаются неотвратимость власти (мужчины) и зависимость (женщины), наличие скрытых пружин этой власти во всем, что зримо и значимо. Ведьмы якобы выступали против Бога, это значит, что они вступали в союз с дьяволом, они завладевали властью, владеть коей им не подобало, и вообще они якобы были ведьмами, но были и чем-то противоположным. Они были – на самом деле – властными женщинами, которые самовольно присвоили власть.

Кадр из фильма «Антихрист»

Даже когда эти двое, мужчина и женщина, в прошлом родители, еще могли осознать, куда их несет, когда еще были возможны короткие мгновения счастья… (Женщина, скажем, внезапно находит в себе силы, чтобы пройти по маленькому мосту, что прежде внушало ей жуткий страх, было кошмаром, преследующим ее во сне, почти непреодолимой проблемой, – после чего оба они еще раз сидят вдвоем, разговаривают как люди, но эта идиллия заканчивается, когда мужчина, проникнув в Запретную комнату, вдруг понимает, что его жена стала ведьмой, полностью идентифицировала себя с ведьмами (а не с участниками кровавых гонений на них); и тогда начинается ЕГО страх, и этому мужчине с его страхом никто больше не поможет. Потому что та, которая должна была бы помочь, и есть его величайший враг, она не допустит, чтобы он от нее ускользнул. «Фрейд умер, не так ли?» – скажет она, ведь современный психотерапевт больше не обращается к его идеям, а полагается на различные техники. Нет, не похоже, чтобы Фрейд умер. То есть он умер, конечно, но ведь когда-то он был, а всякое мертвое остается тем, чем оно было когда-то, тогда как все, что живет, почитай что уже мертво. Рациональные или философские объяснения этого феномена – неважно, по какой системе, – бессмысленны, как бессмысленна и всякая система сама по себе: системы интересны, но бессмысленны. Во всяком случае, бессмысленны там, где власть функционирует и раскрывает свою сущность, для чего ей всегда требуется кто-то другой; и что больше всего поражает в фильме: что всегда только другой, причем самый близкий человек, проявляет эту скрытую сущность власти – жена проявляет ее по отношению к мужу, муж по отношению к жене, – хотя, казалось бы, смерть ребенка могла бы и сблизить родителей; выходит, там, где в действие вступает власть, Бог уже утратил свои права, уже выиграл его противник – Антихрист. В одном из самых просветляющих и самых страшных кадров этого фильма, показывающем одно из последних мгновений, которые супруги еще могут провести вместе, мужчина бросает в лицо жене: дескать, известно ли ей, что на протяжении нескольких столетий женщин убивали только потому, что они женщины. Далеко не каждая из убитых была ведьмой. У мужчины нет выбора, отказаться ли ему от власти. Поначалу мужчина вообще не думает об использовании власти, он хочет просто помочь жене, которая после случившейся трагедии чувствует себя все хуже. Но в царстве Антихриста совокупление становится убийством, а убийство – сексуальным удовольствием. Секс, который мог бы породить новую жизнь, превращается в уничтожение, когда им начинают заниматься на лоне природы (как уже говорилось: не менее жестокой, но жестокой невинно), которая здесь кажется мрачной и угрожающей: высокоствольный лес, чуть ли не первобытные джунгли. Фрейд оборачивается пародией на Фрейда, когда женщина – гротескно перефразируя миф об Эдипе, – забивает в ногу мужа штырь и прикрепляет к ней шлифовальный камень, предварительно снятый со станка (или это мельничный жернов? Его жена – жернов у него на шее? Но теперь он не сможет от нее удрать, никуда больше не убежит!); даже фиксирует камень с помощью большой гайки, тем самым превращая мужчину в человека со вспухшей ногой (имя Эдип означает «имеющий вспухшие ноги», потому что новорожденному Эдипу отец велел проколоть суставы ног - прим. переводчика), хромого, почти что парализованного, – после того как привела его в бессознательное состояние, ударив доской. И когда после этого удара она теребит мужской член, брызнувшая из него кровь оставляет пятна на ее блузке... Всем этим женщина хочет добиться лишь одного: чтобы муж остался при ней («Для чего ты меня оставил!», самый древний клич, еще Иисус на кресте обратился так к Своему Отцу, но тщетно; такой клич и должен был остаться тщетным, все так и было задумано с самого начала). Эдип, которому суждено было стать одним из краеугольных камней теории Фрейда, еще во младенчестве был превращен в хромого калеку и изгнан в леса, то есть: изгнан из родных мест. Отец не хотел, чтобы мальчик оставался дома, потому что от него, мальчика, исходила ужасная угроза; однако этот мужчина в фильме должен как раз остаться, ему не позволяют уйти. Женщина, фактически уже превращенная мужем/психотерапевтом (отцом/рационалистом) в свое собственное (бесправное) дитя, которое на самом деле она потеряла, – превращение, опять-таки, есть акт инфантилизации, поскольку и отец желает вернуть себе ребенка, хотя это невозможно – реагирует с бешеной яростью на такой процесс лишения ее каких бы то ни было прав, а точнее, на отдаление мужа, потому что худшее, что с ней может произойти, это что Бог, ее мужчина, уйдет, что он свою жену покинет.

Кадр из фильма «Антихрист»

Если сатана выворачивает мир наизнанку, то есть уничтожает то, что когда-то сам же он сотворил как Люцифер, сиречь носитель света (фильм, между прочим, тоже есть свет и тени, свет и тьма!), как тот, кем он был когда-то, как ангел, наместник Бога – неслучайно в фильме должен быть принесен в жертву новый ангел, прежде чем явится сатана и примет во владение то, что и так принадлежит ему как негативному Творцу мира, – если, следовательно, нынешний мир есть творение Антихриста, значит, в этом мире существует множество возможностей для жизни, однако все они суть лишь возможности приближения к смерти. Женщина набрасывается на мужа (как мать она была бы ближе, чем мужчина, к Божественному Творению, в котором всё так или иначе оправдано, и, значит, была бы ближе к невинности, ибо способна рожать, но поскольку она стала ведьмой, любое существо, которое она родит, окажется обреченным на гибель, приговоренным; в царстве ведьм женщины хоть и могут производить на свет избыток, излишек жизни, но делают это лишь для того, чтобы Смерть в универсуме Антихриста регулярно получала причитающуюся ей пищу); итак, женщина набрасывается на мужа, который в реальном (Божественном) мире мог бы «только» зачать ребенка – родить, как рожает косуля или самка другого животного, он в любом случае не способен. Но в мире-негативе мужчина уже не отец, он может только уничтожать, и потому женщина набрасывается на него как на своего смертного врага (ах, если бы он в нужный момент оказался врагом Смерти! Если бы удержал мальчика от падения, когда еще было время!). Мужчина, тяжело раненый, ищет спасения в лисьей норе, за камнем; он с трудом заползает туда и обнаруживает вóрона, который там живет, который выдаст его своим карканьем, и которого поэтому нужно убить (но убить его, очевидно, невозможно, потому что он всё каркает и каркает, бесконечно). А женщина всё визжит и визжит («Где ты? Подлец! Подлец!»): она ищет его, своего врага, которого ни за что не согласилась бы потерять, которого, именно как врага, она хочет принудить остаться, чтобы, как говорится, воздать ему по заслугам. И если этого мужчину, чтобы он остался, нужно сделать хромым – хромым как Эдип, невинный любовник собственной матери и убийца отца, – искалечить, прицепив к его ноге бетонную колоду, что ж, значит, так тому и быть, все равно ему нечем откупиться от женщины, которая была матерью, но больше не мать, то есть, по сути, и не женщина больше, а лишь обуза для мужа. В конце фильма женщина кастрирует себя (как если бы Фрейд сам подверг уничтожающей критике собственное учение, здесь уже кастрированное существо – женщина, «Ведьма» – сама кастрирует себя, будто хочет заранее искупить грех ее умерщвления, грех убийства ведьмы): она отрезает большими ножницами наружную часть своего полового органа, клитор (ту часть, которую мужчина может увидеть и, соответственно, до нее дотронуться; однако пугающая чужеродность женщины, в конечном счете призванной создать для мужчины уютный родной дом, как раз и объясняется тем, что ее половой орган – подлинный родной дом, из которого появляется на свет ребенок – уходит внутрь и увидеть его нельзя; на его существование указывают лишь косвенные признаки: дрожь, например, или вытекающие из него соки. Или то, что ребенок, когда рождается, выскальзывает из него наружу. Неслучайно в прологе к фильму мы видим возбужденный пенис, который пробивается во влагалище). Кастрированная кастрирует себя сама, еще раз. Ребенка больше нет, отчасти по ее вине, а значит, не должно быть и ее полового органа. Эдип, отец и муж своей матери (здесь: новый Эдип, муж женщины, которая благодаря ему стала матерью, а после все потеряла), на сей раз не уходит в дебри дикой природы, ибо он уже там находится, но он тоже в конце концов уничтожает женщину, задушив ее. Не сделай он этого, убила бы его она. Она бы вновь и вновь покушалась на его жизнь. С его стороны это был акт самообороны.

Кадр из фильма «Антихрист»

С помощью одного из рабочих инструментов, сделавших мужчину владыкой мира (здесь это гаечный ключ, которым он отвинчивает гайку, прижимавшую камень к его ноге), ему удается освободиться, но парадоксальным образом он, став свободным человеком, утрачивает свободу выбора, ибо очевидно, что женщина снова и снова будет пытаться удержать его при себе. Остается лишь одна альтернатива: она или он. Он, естественно, берет инициативу в свои руки, чтобы сохранить себе жизнь. Кончается все тем, что ведьма сгорает. Три зверя показываются еще раз, являя свои дружелюбные, милые морды; природа не демонстрирует больше никаких ужасов, да у нее в запасе и нет таких, которые человек не мог бы с легкостью превзойти. Хромой мужчна, который теперь ковыляет на самодельном костыле и жадно глотает лесные ягоды, уже употребил свою власть, как и было предусмотрено Антихристом; его творение реализовало себя, его бессилие с самого начала жаждало власти и ничего больше (правда, женщина первой употребила против него власть; но женщина никогда не выигрывает, ее противонасилие, даже если направлено против другого, грозящего ей насилия, всегда быстро сходит на нет); мужчина, по сути, приковал власть к себе, власть исходит только от него, она не может исходить от всего, что вообще существует, и потому хотя бессилие женщины (естественно, существа в физическом смысле более слабого) и обратилось на короткое время в свою противоположность, потом женщине все равно пришлось покориться судьбе. Мнимая власть женщины (выразившаяся в бессилии, которое обратилось в свою противоположность) довела до абсурда присущую этой женщине ущербность (потребность в ребенке, потерянном навсегда) – или эту ее ущербность довела до абсурда власть мужчины. Из смерти ребенка родилось что-то новое: безусловное бессилие, принесенное женщиной в дар Антихристу (ведь только богу пристало обладать властью), хотя никакой нужды в этом не было, Антихрист и без того обладал властью, оборотная сторона которой – бессилие всех людей, то есть их заурядность. Женщина, как существо более близкое к природе, чем мужчина, – поэтому с ней и боролись, устраивая кровавые расправы, как с воплощением чужеродности, и борются до сих пор, – вообще не способна к произволу: необходимой принадлежности власти. Ее насилие против мужчины, прикрепленный к его ноге точильный камень, который должен точить все инструменты – вообще-то все люди суть мельничные жернова друг для друга, жернова, висящие на шее, каждый висит на шее другого; так вот, это ее насилие, как ни парадоксально, – «цивилизованное», ибо может быть абстрагировано и допускает интерпретацию во фрейдистском духе, тогда как удушение женщины ее мужем есть насилие тварного создания, акт самообороны (уничтожайте то, что уничтожает вас, иначе вы никогда не избавитесь от жернова на шее...); итак, в этом смысле как раз мужчина ближе к природе, проще, непосредственнее, ведь у него даже не возникает потребности сублимировать свои переживания в акте насилия. Насилие это и есть он, он это и есть насилие. Женщина не в силах «перевернуть» сотворенный мир, но если мир этот сотворен Антихристом, то правильным должен быть как раз мир-наоборот. Мать, когда ее сын еще был жив, видимо, всегда надевала ему ботинки наоборот: левый на правую ногу и правый на левую; при вскрытии обнаружилась деформация стоп, и мужчина/отец получил извещение об этом, в конверте; значит, еще когда мальчик был жив, мать уродовала ему ноги, или, на самом деле, выправляла: мать хотела все-таки перевернуть этот сотворенный мир – если так нужно, даже за счет сына. Только теперь мужчина видит на старых фотографиях, что его сын носил ботинки «не на тех» ногах, хотя ноги-то были правильными, неправильны именно ботинки; цивилизация не подходит к природе, а не наоборот, кто хочет носить ботинки, пусть носит, но только ведьма может отважиться поменять ботинки местами (чтобы всё исправить). Женщина ДОЛЖНА сублимировать, однако она на это не способна – согласно все тому же Фрейду, который якобы мертв. Сверх-Я у женщины слишком слабое, чтобы она могла сублимировать, да и зачем ей вообще Сверх-Я? Оно ей не нужно. Она и не может его сформировать. А если все же осмелится на такое, ее подвергнут наказанию; вот и теперь, когда мужчина «спускается» обратно в цивилизацию, ему навстречу движется необозримое воинство – нет, никакое не воинство, просто все они сейчас присутствуют здесь, без лиц, только силуэты: множество идущих женщин. Женщин, убитых за прошедшие столетия. Свою-то он, после того как убил, сжег. Его ведьма теперь мертва. Те корабли, которые всех нас когда-то сюда доставили, мы за собой сожгли.

Перевод: Татьяна Баскакова
Переводчик - лауреат Премии Андрея Белого (2008) за работу над собранием стихов, прозы и писем Пауля Целана (номинация "За заслуги перед литературой").

Эльфрида Елинек, Cargo